АЛЕКСАНДР 1 КарагеоргиевичАЛЕКСАНДР I БАЛАСА

АЛЕКСАНДР I

Найдено 16 определений термина АЛЕКСАНДР I

Показать: [все] [краткое] [полное] [предметную область]

Автор: [отечественный] [зарубежный] Время: [советское] [постсоветское] [современное]

Александр I

Alexander), св. — Папа Римский (105– 115), римлянин. Достоверных сведений о деятельности A., кроме того факта, что он был епископом Рима, не сохранилось. Память A. в Католической Церкви — 5 мая, в Русской Правосл. Церкви — 16 марта.

Источн.: Irenaeus. Adversus haereses, III, 3, 3; Eusebius Caesariensis. Historia ecclesiastica, IV, 1, 4; V, 6, 4.

Лит-ра: Задворный В.Л. История Римских пап. М., 1995, т. 1, с. 80; LP 1, 127; Kelly, 8–9; EP 1, 213–215.

В. Задворный

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Католическая энциклопедия в 4 т.

Александр I

Александр I (Alexander I) (ок. 1078-1124), король ШотланДии (1107-24). Наследовал своему брату Эдгару, но терр. Стратклайд, Лотиан и Камбрия правил его мл. брат (впоследствии Давид I) при поддержке англо-норманнов. Получив образование в Англии, А. поощрял феодализацию своей страны и в то же время охранял ее независимость от Англии. После подавления кельтского восстания (1115) его прозвали "Жестоким", хотя он был набожным и основал два августинских монастыря - в Сконе (1115) и Инчкольме. Дважды (в 1120 и 1124) отказал епископу Сент-Андруса в признании церк. верховенства Йорка или Кентербери.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Оксфордская Иллюстрированная Энциклопедия Всемирная история (с 1800 г. и до наших дней)

Александр I

(1777-1825). рос. император (с 1801). Старший сын Павла I, внук ЕКАТЕРИНЫ II. Имя получил в честь св. Александра Невского. Взошел на престол в результате дворцового переворота и убийства Павла I. Попытался реализовать умеренные либеральные реформы, разработанные М.М. Сперанским. Участвовал в антифранц. коалициях (1805-07; 1813-14; 1815). При А. к России были присоединены Грузия (1801), Финляндия (1809), Бессарабия (1812), Азербайджан (1813), б. герцогство Варшавское (1815). После Отеч. войны 1812 один из руководителей Венского конгресса (1814) и организаторов Священного союза европ. монархов. Умер в Таганроге.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Словарь полководцев. Edward Elgar Publishing

АЛЕКСАНДР I

1777-1825), император с 1801. Старший сын Павла I. В начале правления провел умеренно либеральные реформы, разработанные Негласным комитетом и М. М. Сперанским (упразднена Тайная экспедиция, созданы министерства, Государственный совет, учрежден ряд университетов, Царскосельский лицей и др.). Во внешней политике А. I лавировал между Великобританией и Францией. В 1805-07 участвовал в антифранцузских коалициях. В 1807-11 временно сблизился с Францией. Вел успешные войны с Персией (1804-13), Турцией (1806-12), Швецией (1808-09), Францией (Отечественная война 1812), возглавил в 1813-14 антнфранцузскую коалицию европейских держав. Один из руководителей Венского конгресса 1814-15 и организатор Священного союза. При А. I к России присоединены Восточная Грузия (1801), Финляндия (1809), Бессарабия (1812), Азербайджан (1813), бывшее Великое герцогство Варшавское (1815). Ввел в России военные поселения, разрабатывал проекты отмены крепостного права (не осуществлены), готовил Государственную уставную грамоту (не принята). При А. I началась Кавказская война 1817-64. Скоропостижно умер в Таганроге (обстоятельства кончины породили легенды о перевоплощении А. I в старца Федора Кузьмича). Междуцарствием конца 1825 попытались воспользоваться участники движения декабристов. В официальной литературе А. I именовался Победителем, позднее - Благословенным.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Энциклопедия История отечества, Большая Российская энциклопедия

Александр I

Александр I (Alexander I) (1777-1825), рос. император (1801-25). Старш. сын Павла I (к смерти к-рого, возможно, был причастен), А. начал проводить реформы, исправляя ошибки отца. Созданный им Негласный комитет разработал планы нар. образования, но зависимость от дворянства не позволила А. отменить крепостное право. Советник императора М. Сперанский настаивал на принятии более либеральной конституции, однако дворяне добились его отставки (1812). А. поддерживал коалицию против Наполео-на, но, потерпев поражение при Аустерлице (1805) и Фридланде (1807), вынужден был заключить Тиль-зитский мир и присоединиться к континентальной блокаде Великобритании. В рез-те войн с Персией (1804-13) и Турцией (1806-12) присоединил к России обширные терр., в т.ч. Грузию. Армия А. помогла сокрушить "великую армию" Наполеона в Лейпциг-ском сражении после отступления последнего из Москвы (1812). Стремление А. поддержать христианство в Европе привело к созданию Священного союза европейских императоров. Внутр. политика А. со временем становилась все более консервативной. Конституция, дарованная им "Польше, служила лишь прикрытием воен. режима. А. поддерживал Меттер-ниха в подавлении либеральных и национально-освободительных движений и не оказал помощи своим единоверцам-грекам в их борьбе против Османской империи. По офиц. версии А. умер в Крыму, но ходили упорные слухи, что он тайно уехал в Сибирь и стал монахом-отшельником.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Оксфордская Иллюстрированная Энциклопедия Всемирная история (с 1800 г. и до наших дней)

АЛЕКСАНДР I

Павлович Романов (Благословенный) (1777—1825) — российский император с 12 (24) марта 1801 г. — после убийства заговорщиками из аристократических кругов императора Павла I. В начале царствования в его внутренней политике проявлялось стремление к умеренному либерализму. Необходимые преобразования обсуждались членами Негласного комитета — «молодыми друзьями» императора. Были проведены министерская (1802), сенатская (1802), университетская и школьная (1802—1804) реформы, создан Государственный совет (1810), издан Указ о вольных хлебопашцах (1803) и др. После 1815 г. во внутренней политике царя усилилась тенденция к консерватизму (см. аракчеевщина, военные поселения). Вошел в историю как искусный политик и дипломат. Он стремился к созданию многосторонних европейских союзов (см. Священный союз), широко использовал переговоры с политическими деятелями и монархами Европы на конгрессах и при личных встречах (см. Тильзитские договоры 1807 г.). В его внешней политике в основном доминировало европейское направление. В первые годы царствования пытался поддерживать мирные отношения с боровшимися за гегемонию в Европе державами (Францием и Англией), однако после усиления агрессивных тенденций в политике Наполеона I Россия стала активной участницей Третьей и Четвертой аптинаполеоповских коалиций. В результате победы в Русско-шведской войне 1808—1809 гг. к России было присоединено Великое княжество Финляндское. Разгром Наполеона в ходе Отечественной войны 1812 г. и заграничного похода русской армии в 1813— 1814 гг. укрепил международный престиж России и лично Александра I — по решению Венского конгресса 1814—1815 гг., активным участником которого был русский царь, к России была присоединена большая часть польских земель (Царство Польское). Внешняя политика на восточном направлении решение восточного вопроса выразилась в поддержке национальных движений на Балканах, стремлении присоединить Дунайские княжества и закрепиться в Закавказье (см. Русско-турецкая война 1806—1812 гг., Бухарестский мирный договор 1812 г., Гюлистанский мирный договор 1813 г.). Обмен посланниками в 1809 г. положил начало русско-американским дипломатическим отношениям. С 1815 г. во внешней политике Александра I усилилась консервативная тенденция: с его согласия австрийские войска подавили революции в Неаполе и Пьемонте, а французские — в Испании; он занял уклончивую позицию по отношению к Греческому восстанию 1821 г., которое рассматривал как выступление подданных против легитимного монарха (султана).

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: История России словарь-справочник. Учебно-практич. пособие

АЛЕКСАНДР I

Царь молоссов из рода Пирридов, правивший в Эпире в 342-331 гг. до Р.Х. Сын Неоптолема II. Брат Олимпиады. Ж.: Клеопатра, дочь македонского царя Филиппа II.

После того как Олимпиада стала женою Филиппа II, царя Македонии, Филипп сделал Александра (юношу очень красивой наружности) своим любовником. В 342 г. до Р.Х., после смерти Арриба, Филипп посадил Александра на царство в Эпире, хотя править должен был Эакид, сын Арриба (Юстин: 8; 6).

В 331 г. до Р.Х. Александр отправился в Италию по приглашению жителей Тарента, просивших у него помощи против бруттиев. Он столь ревностно ринулся в этот поход, надеясь совершить в Италии, Африке и Сицилии не меньшие подвиги, чем Александр (сын его сестры Олимпиады) - в Азии и Персии. Когда он прибыл в Италию, то сначала воевал с апулий-цами, пока не заключил дружественный союз с их царем. Потом он затеял войну с бруттиями и луканами (Юстин: 12; 2). В Лукани он захватил тарентийское поселение Гераклею, луканскую Потенцию, Сипонт апулийцев, Кенсенцию бруттиев и Терину, а потом и другие города мессапийцев и лу-канцев; он отправил в Эпир заложниками триста знатных семейств, и в окрестностях города Пандосии, господствующего над пределами луканцев и бруттиев, занял три отстоящих друг от друга холма, чтобы, делать оттуда набеги во все концы владений неприятеля. При нем было около двух сотен луканских изгнанников, которых он считал преданными себе, но которые, как большинство в их племени, изменяли, как только изменяла удача.

Когда от беспрестанных дождей все окрестные поля оказались залиты водой, три части войска, отрезанные друг от друга, лишились возможности оказывать взаимную помощь, и два оставшихся без царя отряда были разбиты внезапным нападением врага; покончив с ними, враги окружили и самого царя. И тут луканские изгнанники послали к своим гонцов с посулом выдать царя живым или мертвым, если им клятвенно пообещают возвращение на родину. Однако царь с отборными воинами отважился на дерзкий подвиг и, прорвавшись в гущу врагов, в рукопашной схватке убил вождя луканцев. Стягивая своих воинов, рассеявшихся в бегстве, он приблизился к берегу реки, пустил коня в самую стремнину, но, когда он уже выбирался на мелкое место, луканский изгнанник издали поразил его дротиком.

Река принесла бездыханное тело с торчащим в нем дротиком к вражеской стоянке; там тело зверски изуродовали, разрубили надвое и часть отправили в Кенсен-цию, часть оставили у себя на поругание. Впоследствии все же останки его были преданы огню и прах отправлен в Эпир (Ливий: 8; 24).

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Справочник. Все монархи мира: Древняя Греция, Древний рим, Византия

АЛЕКСАНДР I

Царь Македонии, правивший в 495-450 гг. до Р.Х. Сын Аминты II.

Геродот рассказывает о следующем подвиге молодого Александра, бывшего тогда еще царевичем и наследником Аминты. После покорения фракийских пеонов полководец Дария Мегабаз отправил в Македонию послов - семь персов, наиболее важных после него людей в войске. Их отправили послами к Аминте с требованием земли и воды царю Дарию.

Аминта обещал дать то и другое и пригласил послов на угощение. Он устроил роскошный пир и любезно угощал персов. Послы безудержно бражничали и когда напились сверх всякой меры, то принялись хватать сидящих рядом македонских женщин за груди, а некоторые пытались даже целовать их.

При виде этого Аминта, хотя и возмущался, но все же старался сохранить спокойствие, так как сильно боялся персов. Александр же не смог смолчать и с негодованием сказал Аминте: "Отец! В твои годы тебе лучше отдохнуть и больше не пить".

Когда Аминта ушел, Александр сказал послам, что женщины всецело в их распоряжении. Надо только отпустить их совершить омовение, а потом по желанию можно спать со всеми или только с некоторыми из них. Персы согласились, и Александр отослал македонок в женский покой. Вместо них он велел переодеть в женские одежды столько же безбородых юношей и, дав им кинжалы, ввел в покой. Когда персы стали хватать юношей, те перебили их.

Чтобы замять это дело, Александр подкупил перса Бубара, главу персидских должностных лиц, посланных на поиски пропавших послов, отдав ему огромную сумму денег и свою сестру Гигею (Геродот: 5; 18-21).

В дальнейшем, когда Ксеркс готовился вторгнуться в Элладу, эллинское войско прибыло в Тем-пейскую долину и встало на защиту пути между горами Олимпом и Оссой, ведущему из Нижней Македонии в Фессалию. Но, по совету Александра, эллины отступили, так и не дав сражения (Геродот: 7; 173).

После вторжения персов, Александр был вынужден признать полную власть Ксеркса и вместе со своей армией участвовать в походе на Элладу. Во время Саламинской битвы македонская армия стояла гарнизонами в Беотии. Уже после отступления Ксеркса оставшийся вместо него главнокомандующим Мардоний отправил Александра вести переговоры с афинянами. Мардоний знал, что Александр был гостеприимцем афинян и имел почетное звание благодетеля города (Геродот: 8; 136).

Прибыв в Афины, Александр к официальным речам присоединил свои уговоры и, пугая афинян могуществом Ксеркса, советовал им стать его союзниками. Однако миссия его не увенчалась успехом, афиняне остались верны союзу с лакедемонянами и в следующем году сражались вместе с ними в битве при Платеях.

В ночь перед решительным сражением Александр прискакал к афинской страже и сообщил о намерении Мардония дать завтра генеральное сражение (Геродот: 9; 44-45).

Ксеркс даровал Александру власть над всей областью между горами Олимпом и Гемом, но Александр увеличил свои владения не в меньшей степени благодаря своей доблести, чем щедрости персов (Юстин: 7; 4).

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Справочник. Все монархи мира: Древняя Греция, Древний рим, Византия

АЛЕКСАНДР I

12.XII.1777 - 19.XI.1825) - росс. император с 12 марта 1801. Старший сын Павла I. Воспитывался под руководством своей бабки - Екатерины II и швейцарца Лагарпа. Вступил на престол после убийства Павла I в результате дворцового заговора. Был женат (1793) на дочери маркграфа Баденского Луизе Марии Августе, принявшей имя Елизаветы Алексеевны (1779-1826); две дочери А. I умерли в раннем детстве. А. I отличался двуличностью, нерешительностью, подозрительностью и болезненным самолюбием; вместе с тем, обладая несомненным умом и хорошим образованием, А. I был незаурядным дипломатом.

В начале царствования в условиях разложения крепостничества в целях сохранения абсолютизма и предотвращения революц. взрыва А. I проводил либеральную политику. При участии т. н. Негласного комитета (Н. Н. Новосильцев, П. А. Строганов, А. А. Чарторыский, В. П. Кочубей) был проведен ряд умеренно-либеральных реформ: предоставление купцам, мещанам и казенным поселянам права покупать ненаселенные земли (1801), учреждение министерств и К-та министров (1802), указ о свободных хлебопашцах (1803). В 1803 было введено новое положение об устройстве уч. заведений, открыты Харьковский и Казанский ун-ты, в Петербурге учрежден Педагогич. ин-т (1804). В области внеш. политики вначале А. I лавировал между Англией и Францией, что выразилось в одновром. заключении мирных договоров с обеими державами (1801). В 1805-07 он принял участие в 3-й и 4-й коалициях против наполеоновской Франции. Поражения под Аустерлицем (1805), где фактически А. I был главнокомандующим, и Фридландом (1807), отказ Англии от субсидирования воен. расходов коалиции привели к подписанию Тильзитского мира 1807 с Францией, к-рый, однако, не предотвратил нового рус.-франц. столкновения. Успешно завершившиеся войны с Турцией (1806-12) и Швецией (1808-09) укрепили междунар. положение России. В царствование А. I к России были присоединены Грузия (1801), Финляндия (1809), Бессарабия (1812), Азербайджан (1813).

С 1808 ближайшим сановником А. I стал М. M. Сперанский, к-рому царь поручил разработать общий проект гос. реформ. Осн. положения проекта не были реализованы. Был лишь учрежден Гос. совет (1810) и проведена реорганизация министерств. В 1812 под давлением реакц. дворянских кругов А. I отстранил Сперанского от всех должностей и сослал в Ниж. Новгород.

В начале Отечественной войны 1812 царь находился в действующей армии, но ввиду неспособности руководить воен. действиями покинул ее; под давлением обществ. мнения назначил главнокомандующим М. И. Кутузова. В 1813-14 А. I возглавил антифранц. коалицию европ. держав. 31 марта 1814 вступил в Париж во главе союзных армий. А. I был одним из руководителей Венского конгресса (1814-15) и организаторов реакц. Священного союза (1815), неизменным участником всех его конгрессов. Победа реакции в европ. масштабе после поражения наполеоновской Франции дала возможность А. I во внутр. политике покончить с игрой в либерализм и стать на путь открытой реакции. Ближайшими помощниками А. I становятся А. А. Аракчеев, А. Н. Голицын и др. Было возобновлено право помещиков ссылать крепостных в Сибирь без суда, отмененное А. I в 1809, созданы воен. поселения, начались гонения на передовую науку, культуру. Широкое распространение получила деятельность различных религ. и мистич. орг-ций. В последнее десятилетие жизни А. I впал в крайний мистицизм. Умер внезапно в Таганроге.

Лит.: Богданович М. H., История царствования Александра I и России в его время, т. 1-6, СПБ, 1869-1871; Шильдер Н. К., Император Александр I, т. 1-4, СПБ, 1904-05; Соловьев С. М., Император Александр I. Политика - дипломатия, СПБ, 1877; Кизеветтер А. A., Император Александр I и Аракчеев, в кн.: Исторические очерки, М., 1912; Николай Михайлович, вел. кн., Император Александр I, СПБ, 1912; Пичета В. И., Международная политика России в начале царствования Александра I, в кн.: Отечественная война и русское общество, т. 1, М., 1911; Пресняков А. Е., Александр I, П., 1924; Покровский М. H., Александр I, в кн.: История России XIX в., изд. Гранат, т. 1, СПБ, б. г.; Окунь С. Б., Очерки истории СССР. Конец XVIII - первая четверть XIX в., Л., 1956; Предтеченский А. В., Очерки общественно-политич. истории России в первой четв. XIX в., М.-Л., 1957.

С. Б. Окунь. Ленинград.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Советская историческая энциклопедия: В 16 т. - М.: Государственное научное издательство «Советская энциклопедия», 1961-1976 г.

Александр I (князь болгарский)

Александр I, князь болгарский, ранее принц Баттенбергский (1857 - 1893), второй сын принца Александра Гессенского и морганатической супруги его, графини Юлии Гауке, в 1858 году получившей титул принцессы Баттенберг, племянник императора Александра II . По окончании военного училища в Дрездене состоял на германской военной службе; в 1877 - 78 году принял участие в походе русской армии на Турцию, после чего опять поступил в германскую армию. Россия выдвинула его кандидатуру на болгарский престол, и 17 апреля 1879 года тырновское великое народное собрание единогласно избрало его князем (числа везде по старому стилю, принятому в Болгарии). 23 июня 1879 года он прибыл в Константинополь и получил от султана фирман на княжество; через три дня он в Тырнове принес присягу на верность болгарской конституции и вступил в управление страною. Русская дипломатия была уверена, что ее ставленник А., связанный с русским императорским домом узами родства, сделает из Болгарии русский форпост на Балканском полуострове. С первых же шагов А., мечтавший о сильной власти, почувствовал стеснительность болгарской конституции; первые выборы давали радикальный состав народного собрания, с которым он не умел ладить, и он стал стремиться если не к абсолютизму, то, по крайней мере, к усилению своей власти на счет народного собрания. Чтобы получить поддержку России, он в феврале 1880 года прибыл в Петербург. Император Александр II не одобрил планов А., и их осуществление было отложено. После смерти Александра II А., опираясь на помощь русского генерала Эрнрота, произвел, 27 апреля 1881 года, государственный переворот: дал внезапно отставку министерству Каравелова, поручил сформирование министерства Эрнроту, распустил народное собрание и объявил в прокламации, что откажется от короны, если ему не будут даны чрезвычайные полномочия для водворения порядка в стране. Собранное при усиленном и крайне грубом полицейском давлении чрезвычайное собрание дало А. чрезвычайные полномочия на 7 лет. После этого всеобщее избирательное право было заменено цензовым; создана вторая палата; проведено большое число политических процессов; наиболее видные общественные деятели - Цанков, Каравелов, Славейков и др. - частью интернированы (сосланы в административном порядке), частью принуждены эмигрировать. В 1882 году А. сформировал новое министерство, во главе которого стал присланный из России генерал Соболев , и в которое вошел еще русский генерал Каульбарс. Скоро А. почувствовал, однако, что зависимость от русских генералов для него еще тяжелее, чем зависимость от народных собраний. В 1883 году он дал отставку Соболеву и восстановил конституцию. С этого времени начинается период натянутых, а потом и крайне враждебных отношений с Россией. А., в большем или меньшем согласии с либеральной (Цанков) и даже радикальной (Каравелов) партиями, работает над освобождением Болгарии от русского влияния. 6 сентября 1885 года был совершен переворот в Восточной Румелии; ее генерал-губернатор Крестович арестован и свергнут, и временное правительство призвало А. взять в свои руки власть. Участие А. в этом перевороте документально не доказано, но, когда он совершился, А. немедленно приехал в незамиренную еще страну и провозгласил ее соединение с Болгарией; вместе с тем, он поспешил объявить, что переворот не направлен против турецкого правительства; и что зависимость как Болгарии, так и Восточной Румелии от Турции сохраняется в полной мере. Этим искусным дипломатическим ходом он предупредил казавшуюся неизбежной войну с Турцией и получил от Турции утверждение в звании генерал-губернатора Восточной Румелии. Император Александр III , не одобрив этого акта, вычеркнул А. из списков русской армии. Соединение с Восточной Румелией вызвало войну Болгарии с Сербией, в которой А. принимал личное участие. 9 августа 1886 года он был арестован в своем дворце кучкой заговорщиков, увезен в Россию, в г. Рени, и передан русским властям, которые его отпустили на свободу. Ободренный успехом контрреволюции в его пользу, А. вернулся 17 августа в Болгарию и вновь принял власть в свои руки. Участие русского консула в его торжественной встрече навело его на мысль, что отношение России к нему изменилось, и он обратился к императору с телеграммой, в которой ""вручал свою корону монарху России, давшему ее ему"". Ответ Александра III был настолько враждебен, что А. 26 августа отрекся от престола и уехал в Дармштадт. Свои недвижимые имущества в Болгарии он продал государству за 2 1/2 миллиона франков. В 1888 году император германский Фридрих III и в особенности императрица готовы были выдать замуж за А. свою дочь Викторию. Но брак не состоялся, так как Бисмарк сделал из него политический вопрос и воспротивился ему на том основании, что брак дочери императора с враждебным России А. может испортить отношения между Германией и Россией. В 1889 году А. женился на оперной певице Лойзингер (Loisinger) и принял имя графа Гартенау, под которым он и жил в последние годы. Так как правительство Стамбулова в Болгарии старалось представлять правление князя Фердинанда законным продолжением правления А. и пользовалось всяким случаем, чтобы раздувать заслуги и значение А., то в 1891 году болгарское народное собрание вотировало А. пожизненную ежегодную ренту в 50 000 франков. 17 ноября 1893 года А. скончался в Граце. Тело его было привезено в Софию и торжественно похоронено на болгарский государственный счет. Кроме общих сочинений по истории Болгарии, см. Drandar, ""Le prince A. de Battenberg en Boulgarie"" (П., 1884); Koch, ""Furst Alexander von Bulgarien"" (Дармштадт, 1887); Golowine, ""Furst A. von Bulgarien"" (Вена, 1895); Glaser, ""Furst A. von Bulgaien"" (Бенсгейм, 1901); Kleber, ""Furst A. von Bulgarien"" (Дрезден, 1886). В. В-в.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Биографический словарь

АЛЕКСАНДР I

После убийства Павла I на русский престол  вступил  его  старший  сын Александр I.    В начале царствования Александр придерживался  либеральных  взглядов, но впоследствии сильно изменился. Его ранний либерализм не  был  случайным. Первым учителем своего внука Екатерина II, заботившаяся об  образовании и подготовке будущего императора  России,  назначила  Ла  Гарпа  швейцарца либеральных убеждений.    Вступая на престол, Александр думал о самых  широких  государственных реформах. Прежде всего надо было реорганизовать административную  и  финансовую систему и привести в  порядок  действующие  законы.  Разработку этих реформ он поручил Сперанскому. Сын  бедного  сельского  священника, Сперанский отличался ясным умом и большими знаниями.  Предложенные  Сперанским реформы, были осуществлены, но привести в порядок  государственные финансы ему не удалось, и недовольный император  выслал  Сперанского из столицы.    Внешняя политика Александра привела к  новому  расширению  территории России. Успешные войны с Персией, Турцией и Швецией  дали  России  часть Кавказа, Бессарабию и Финляндию.    Участие Александра в европейских коалициях, которые боролись с  Наполеоном I, было сначала неудачным. В 1805 году Александр решил для защиты Пруссии и Австрии выступить против Наполеона. Он  двинул  русскую  армию генерала Кутузова  на  помощь  Австрии.  Тем  временем  Наполеон  разбил австрийскую армию и почти всю ее взял в  плен.  После  этого  подошедшие русские армии с остатками австрийских частей потерпели тоже полное поражение. Австрия капитулировала, а русские части вернулись домой.    Затем Россия пыталась помочь Пруссии, против которой двинулся Наполеон. Пруссия была занята Французами, а русские части потерпели  поражение в Восточной Пруссии и отступили. Тогда, в 1807 году, в Тильзите на  реке Немане состоялась встреча двух императоров - Александра I  и  Наполеона. Они заключили мир и разделили между собой  сферы  влияния.  Несмотря  не это, Наполеон стал готовить громадную 600-тысячную армию и в  июне  1812 года перешел русскую границу. Так началась Отечественная война 1812  года.    Значительно уступая по численности французами, русские войска  вынуждены были отступать, сдерживая врага арьергардными воями. После  ожесточенного сопротивления был сдан город Смоленск. Отступление вызвало недовольство в стране и в армии. Следуя советам  окружающих,  царь  назначил главнокомандующим русской армии М.И. Кутузова. Кутузов приказал  продолжать отступление, стремясь избежать в невыгодных  условиях  генерального сражения, которого настойчиво добивался Наполеон I. На подступах к Москве у села Бородино Кутузов дал французам генеральное сражение, в котором французская армия, понеся большие потери, не добилась победы.  В  то  же время русская армия сохранила боеспобоность, что подготовило условия для перелома в войне и окончательного разгрома французских армий. Чтобы сохранить и пополнить русскую армию, Кутузов оставил Москву, искусным фланговым маршем отвел свои войска и занял позиции у Тарутина, закрыв  таким образом Наполеону пути к богатым продовольствием южным  районам  России. Одновременно он организовал  действия  армейских  партизанских  отрядов. Против французских войск развернулась также широкая народная  партизанская война. Русская армия перешла в контрнаступление. Французы, вынужденные отступать, несли огромные потери и терпели поражение за  поражением. Голод во французских войсках и жестокие  морозы  способствовали  окончательному поражению армии Наполеона. После переправы через реку  Березину отступление жалких остатков французской армии превратилось в беспорядочное бегство. Победа русских выла  полной.  (В  большом  романе  русского классика Л.Н. Толстого "Война и мир" описаны события Отечественной войны 1812 года. У композитора П.И. Уайковского есть увертюра  "1812  год",  в которой музыкальными средствами изображается эпопея Отечественной войны.)    Вернувшись из России в Париж, Наполеон быстро создал  новую  армию  и начал вновь военные операции в Европе. Александр I решил продолжать войну для освобождения Европы от власти Наполеона.  Увлекаясь  мистицизмом, Александр считал, что на него возложена эта "священная миссия".  Русские армии стали продвигаться в Германию. Пруссия сразу присоединилась к России. Затем к коалиции присоединились Австрия, Англия и Швеция. После ряда сражений война закончилась кровопролитной "битвой народов" у Лейпцига в Саксонии. Главная тяжесть легла на русских, потерявших в этой битве 22 тысячи убитыми. Наполеон потерпел полное поражение.    В июне 1814 года Александр I во главе русских и союзных войск вошел в Париж. Наполеон отрекся от престола и был  сослан  на  небольшой  остров Эльбу в Средиземном море. Во Франции королем стал  Людовик  ХVIII,  брат казненного во время революции короля.    После этого союзные монархи собрались в Вене на Конгресс,  чтобы  решить вопрос о будущем устройстве Европы. Конгресс был прерван  известием о том, что Наполеон вернулся с Эльбы и захватил власть в Париже. На этот раз Наполеон правил только 100 дней. Он был окончательно разбит при  Ватерлоо и сослан на остров Святой Елены в Атлантическом  океане.  Русские армии пробыли во Франции и Германии до 1817 года.    Александр I не требовал на Конгрессе компенсаций за участие России  в освобождении Европы, он просил лишь о присоединении к России древнерусских областей Галиции, входивших в состав Австро-Венгрии. Австрия не согласилась. Вместо этого Россия получила коренную часть Польши с Варшавой.    К концу своего царствования Александр I отошел от  своих  либеральных идей. Как в управлении страной, так и в военных делах  приобрел  большое влияние генерал Аракчеев, один из самых реакционных деятелей своего времени.    Александр I умер 19 ноября 1825 года в г. Таганроге.  Существует  легенда, не опровергнутая историками, что вместо Александра был  похоронен другой человек, а сам император будто бы тайно ушел в Сибирь  и  доживал там свои дни под именем "старца" Федора Кузьмича.                               

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Американская версия история России и Советского Союза,Defense language institute, foreign language center

Александр I

Александр I

Александр I (1817)

— сын Павла Петровича и императрицы Марии Феодоровны; род. в С.-Петербурге 12 декабря 1777 г., вступил на престол 12 марта 1801 г., † в Таганроге 19 ноября 1825 г. Великая Екатерина не любила сына своего Павла Петровича, но заботилась о воспитании внука, которого для этих целей, однако, рано лишила материнского присмотра. Воспитание его императрица старалась поставить на высоту современных ей педагогических требований. Она написала "бабушкину азбуку" с анекдотами дидактического характера, а в наставлениях, данных воспитателю великих князей Александра и (брата его) Константина графу (впоследствии князю) Н. И. Салтыкову при высочайшем рескрипте от 13 марта 1784 г., излагала мысли свои "касательно здравия и сохранения оного; касательно продолжения и подкрепления умонаклонения к добру, касательно добродетели, учтивости и знания" и правила "приставникам касательно их поведения с воспитанниками". Наставления эти построены на началах отвлеченного либерализма и проникнуты педагогическими затеями "Эмиля" Руссо. Выполнение этого плана поручено было разным лицам. Добросовестный швейцарец Лагарп, поклонник республиканских идей и политической свободы, заведовал умственным образованием великого князя, читал вместе с ним Демосфена и Мабли, Тацита и Гиббона, Локка и Руссо; он сумел заслужить уважение и дружбу своего ученика. Лагарпу помогали Крафт, профессор физики, знаменитый Паллас, читавший ботанику, и математик Массон. Русский язык преподавал известный сентиментальный писатель и моралист М. Н. Муравьев, а закон Божий — прот. А. А. Самборский, человек более светский, лишенный глубокого религиозного чувства. Наконец, граф Н. И. Салтыков заботился главным образом о сохранении здоровья великих князей и пользовался благорасположением Александра до самой своей смерти. В воспитании, данном великому князю, не было сильной религиозной и национальной основы, оно не развивало в нем личной инициативы и предохраняло его от соприкосновения с русской действительностью. С другой стороны, оно было слишком отвлеченным для юноши 10—14 лет и скользило по поверхности его ума, не проникая вглубь. Поэтому хотя такое воспитание и вызвало в великом князе ряд гуманных чувств и туманных идей либерального свойства, но не придало ни тем, ни другим определенной формы и не дало молодому Александру средств к их осуществлению, следовательно — лишено было практического значения. В характере Александра сказались результаты этого воспитания. Им в значительной мере разъясняются его впечатлительность, гуманность, привлекательное обращение, но вместе с тем и некоторая непоследовательность. Самое воспитание прервано было в виду ранней женитьбы великого князя (16-ти лет) на 14-летней принцессе баденской Луизе, великой княгине Елисавете Алексеевне. С юных лет Александр находился в довольно тяжелом положении между отцом и бабушкой. Нередко, присутствуя утром на парадах и учениях в Гатчине, в неуклюжем мундире, он вечером являлся среди изысканного и остроумного общества, собиравшегося в Эрмитаже. Необходимость держать себя совершенно разумно в этих двух сферах приучала великого князя к скрытности, а то несоответствие, какое он встречал между внушенными ему теориями и голой русской действительностью, вселяло в нем недоверие к людям и разочарование. Перемены, происшедшие в придворной жизни и общественном порядке по смерти императрицы, не могли благоприятно влиять на характер Александра. Хотя он в это время исполнял должность с.-петербургского военного губернатора, был также членом Совета, Сената, шефом л.-г. Семеновского полка и председательствовал в военном департаменте, но не пользовался доверием императора Павла Петровича. Несмотря на тяжелое положение, в каком находился великий князь при дворе императора Павла, он уже в то время обнаруживал гуманность и кротость в обращении с подчиненными; свойства эти так прельщали всякого, что даже человек с каменным сердцем, по словам Сперанского, не мог бы устоять против такого обращения. Поэтому при вступлении Александра Павловича на престол 12 марта 1801 г. его приветствовало самое радостное общественное настроение. Трудные политические и административные задачи ожидали своего разрешения от молодого правителя. Еще мало опытный в делах управления, он предпочел держаться политических взглядов великой бабки своей, императрицы Екатерины, и в манифесте от 12 марта 1801 г. объявил о намерении своем управлять Богом врученным ему народом по законам и "по сердцу" покойной государыни.

Базельский мир, заключенный между Пруссией и Францией, принудил императрицу Екатерину вступить вместе с Англией в коалицию против Франции. Со вступлением на престол императора Павла коалиция распалась, но снова возобновлена была в 1799 г. В том же году союз России с Австрией и Англией снова порвался; обнаружилось сближение между Петербургским и Берлинским дворами, завязались мирные сношения с первым консулом (1800 г.). Император Александр поспешил восстановить мир с Англией конвенцией 5 июня и заключил мирные договоры 26 сентября с Францией и Испанией; к тому же времени относится указ о свободном пропуске иностранцев и русских за границу, как было до 1796 г. Восстановив таким образом мирные сношения с державами, император первые четыре года своего царствования почти все свои силы посвятил внутренней, преобразовательной деятельности. Преобразовательная деятельность Александра прежде всего направлена была к уничтожению тех распоряжений прошлого царствования, которые видоизменяли общественный порядок, предначертанный великой Екатериной. Двумя манифестами, подписанными 2 апреля 1801 г., восстановлены были: жалованная грамота дворянству, городовое положение и грамота, данная городам; вскоре за тем вновь утвержден закон, освобождавший священников и дьяконов наравне с личными дворянами от телесных наказаний. Тайная экспедиция (впрочем, учрежденная еще при Екатерине II-й) уничтожена манифестом от 2 апреля, а 15 сентября повелено учредить комиссию для пересмотра прежних уголовных дел; эта комиссия действительно облегчила участь лиц, "коих вины были неумышленны и более относились ко мнению и образу мыслей того времени, нежели к делам бесчестным и действительный государству вред наносящим". Наконец, уничтожены пытки, дозволено ввозить иностранные книги и ноты, а также открывать частные типографии, как было до 1796 г. Преобразования, однако, состояли не только в восстановлении того порядка, какой существовал до 1796 г., но и в пополнении его новыми распоряжениями. Реформа местных учреждений, состоявшаяся при Екатерине, не коснулась учреждений центральных; а между тем и они требовали перестройки. Император Александр принялся за выполнение этой нелегкой задачи. Сотрудниками его в этой деятельности были: проницательный и знавший Англию лучше России гр. В. П. Кочубей, умный, ученый и способный Н. Н. Новосильцев, поклонник английских порядков, кн. А. Чарторыйский, поляк по симпатиям, и гр. П. А. Строганов, получивший исключительно французское воспитание. Вскоре по вступлении на престол государь учредил вместо временного совета совет непременный, рассмотрению которого подлежали все важнейшие дела государственные и проекты установлений. Манифестом от 8 сент. 1802 г. определено значение Сената, которому поручено "рассматривать деяния министров по всем частям их управления вверенным и по надлежащем сравнении и соображении оных с государственными постановлениями и с донесениями, прямо от мест до Сената дошедшими, делать свои заключения и представлять докладом" государю. За Сенатом оставлено значение высшей судебной инстанции; административное значение сохранил лишь Первый департамент. Тем же манифестом 8 сент. центральное управление разделено между 8-ю вновь учрежденными министерствами, каковы министерства: военно-сухопутных сил, морских сил, иностранных дел, юстиции, финансов, коммерции и народного просвещения. Каждое министерство находилось под управлением министра, к которому (в министерствах внутренних и иностранных дел, юстиции, финансов и народного просвещения) присоединен товарищ. Все министры были членами Государственного совета и присутствовали в Сенате. Преобразования эти, однако, осуществлены были довольно поспешно, так что прежние учреждения сталкивались с новым административным порядком, еще не вполне определившимся. Министерство внутренних дел ранее других (в 1803 г.) получило более законченное устройство. — Кроме более или менее систематической реформы центральных учреждений, в тот же период (1801—1805 г.) сделаны отдельные распоряжения касательно общественных отношений и приняты меры к распространению народного образования. Право владеть землею, с одной стороны, и заниматься торговлей — с другой распространено на разные классы населения. Указом 12 дек. 1801 г. купечеству, мещанству и казенным поселянам дано право приобретать земли. С другой стороны, помещикам дозволено в 1802 г. производить заграничную оптовую торговлю с уплатой гильдейских повинностей, а также в 1812 г. и крестьянам разрешено производство торговли от собственного имени, но лишь по годовому свидетельству, взятому из уездного казначейства с уплатой требуемых пошлин. Император Александр сочувствовал мысли об освобождении крестьян; с этою целью предпринято было несколько важных мер. Под влиянием проекта об освобождении крестьян, поданного гр. С. П. Румянцевым, издан был закон о вольных хлебопашцах (20 февраля 1803 г.). По этому закону крестьяне могли вступать в сделки с помещиками, освобождаться с землей и, не записываясь в другое состояние, продолжали называться вольными хлебопашцами. Запрещено также делать публикации о продаже крестьян без земли, прекращена раздача населенных имений, а положением о крестьянах Лифляндской губернии, утвержденным 20 февраля 1804 г., облегчена их участь. Рядом с административными и сословными реформами продолжался пересмотр законов в комиссии, управление которой поручено было графу Завадовскому 5-го июня 1801 г., и начал составляться проект уложения. Это уложение должно было, по мнению государя, завершить ряд предпринятых им реформ и "охранить права всех и каждого", но осталось невыполненным, кроме одной общей части (Code général). Но если административный и общественный порядок еще не сведен был к общим принципам государственного права в памятниках законодательства, то во всяком случае одухотворялся благодаря все более и более широкой системе народного образования. 8-го сентября 1802 г. учреждена была комиссия (затем главное правление) училищ; она выработала положение об устройстве учебных заведений в России. Правила этого положения о заведении училищ, разделенных на приходские, уездные, губернские или гимназии и университеты, о распоряжениях по учебной и хозяйственной части утверждены 24 января 1803 г. В Петербурге восстановлена Академия наук, издан для нее новый регламент и штат, в 1804 г. основан педагогический институт, а в 1805 г. — университеты в Казани и Харькове. В 1805 г. П. Г. Демидов пожертвовал значительный капитал на устройство высшего училища в Ярославле, гр. Безбородко сделал то же для Нежина, дворянство Харьковской губернии ходатайствовало об основании университета в Харькове и дало на это средства. Основаны технические заведения, каковы: коммерческое училище в Москве (в 1804 г.), коммерческие гимназии в Одессе и Таганроге (1804 г.); увеличено количество гимназий и школ.

Но вся эта мирная преобразовательная деятельность должна была вскоре прекратиться. Император Александр, не привыкший к упорной борьбе с теми практическими затруднениями, которые так часто встречались ему на пути к осуществлению его планов, и окруженный неопытными молодыми советниками, слишком мало знакомыми с русской действительностью, вскоре охладел к реформам. А между тем глухие раскаты войны, надвигавшейся если не на Россию, то на соседнюю с ней Австрию, стали привлекать его внимание и открыли ему новое поле дипломатической и военной деятельности. Вскоре после Амьенского мира (25 марта 1802 г.) снова последовал разрыв между Англией и Францией (начало 1803 г.) и возобновились враждебные отношения Франции к Австрии. Недоразумения возникли также и между Россией и Францией. Покровительство, оказываемое русским правительством Дантрегу, находившемуся вместе с Кристэном на русской службе, и арест последнего французским правительством, нарушение статей тайной конвенции 11 октября (н. ст.) 1801 г. о сохранении в неприкосновенности владений короля Обеих Сицилий, казнь герцога Энгиенского (март 1804 г.) и принятие первым консулом императорского титула — повели к разрыву с Россией (август 1804 г.). Естественно было поэтому сближение России с Англией и Швецией в начале 1805 г. и присоединение к тому же союзу Австрии, дружеские сношения с которой начались еще при вступлении императора Александра на престол. Война открылась неудачно: позорное поражение австрийских войск при Ульме принудило русские силы, присланные на помощь Австрии, с Кутузовым во главе, отступить от Инна в Моравию. Дела при Кремсе, Голлабруне и Шенграбене были лишь зловещими предвестниками аустерлицкого поражения (20 ноября 1805), при котором во главе русского войска стоял император Александр. Результаты этого поражения сказались: в отступлении русских войск к Радзивиллову, в неопределенных, а затем и враждебных отношениях Пруссии к России и Австрии, в заключении Пресбургского мира (26 дек. 1805 г.) и Шенбруннского оборонительного и наступательного союза. До аустерлицкого поражения отношения Пруссии к России оставались крайне неопределенными. Хотя императору Александру и удалось склонить слабого Фридриха Вильгельма к утверждению секретной декларации 12 мая 1804 г. относительно войны против Франции, но уже 1-го июня она нарушена была новыми условиями, заключенными прусским королем с Франциею. Те же колебания заметны и после побед Наполеона в Австрии. При личном свидании имп. Александра с королем в Потсдаме заключена была Потсдамская конвенция 22 октяб. 1805 г. По этой конвенции король обязывался способствовать восстановлению нарушенных Наполеоном условий Люневильского мира, принимать военное посредничество между воюющими державами, а в случае неудачи такого посредничества должен был вступить в Коалицию. Но Шенбруннский мир (15 дек. 1805 г.) и еще более Парижская конвенция (февр. 1806 г.), утвержденные королем прусским, показали, как мало можно было надеяться на последовательность прусской политики. Тем не менее декларация и контрдекларация, подписанные 12 июля 1806 г. в Шарлоттенбурге и на Каменном острове, обнаружили сближение между Пруссией и Россией, сближение, которое закреплено было Бартенштейновской конвенцией (14 апр. 1807 г.). Но уже во второй половине 1806 г. разгорелась новая война. Кампания началась 8 окт., ознаменовалась страшными поражениями прусских войск при Иене и Ауэрштедте и закончилась бы полным покорением Пруссии, если бы на помощь пруссакам не явились русские войска. Под начальством М. Ф. Каменского, которого вскоре заменил Беннигсен, эти войска оказали сильное сопротивление Наполеону при Пултуске, затем принуждены были отступить после сражений при Морунгене, Бергфриде, Ландсберге. Хотя после кровопролитной битвы при Прейсиш-Эйлау русские также отступили, но потери Наполеона были настолько значительны, что он безуспешно искал случая вступить в мирные переговоры с Беннигсеном и поправил дела свои лишь победою при Фридланде (14 июня 1807 г.). Император Александр не принимал участия в этом походе, может быть, потому, что находился еще под впечатлением аустерлицкого поражения и лишь 2 апр. 1807 г. приехал в Мемель для свидания с королем прусским, лишенным почти всех владений. Неудача при Фридланде принудила его согласиться на мир. Мира желали целая партия при дворе государя и войско; к тому же побуждали двусмысленное поведение Австрии и недовольство императора относительно Англии; наконец, тот же мир нужен был и самому Наполеону. 25 июня происходило свидание между императором Александром и Наполеоном, который сумел очаровать государя своим умом и вкрадчивым обращением, а 27 числа того же месяца заключен Тильзитский трактат. По этому трактату Россия приобретала Белостокскую область; император Александр уступил Наполеону Каттаро и республику 7 островов, а Иеврское княжество — Людовику Голландскому, признавал Наполеона императором, Иосифа Неаполитанского — королем Обеих Сицилий, а также соглашался признать титулы остальных братьев Наполеона, настоящие и будущие титулы членов Рейнского союза. Император Александр взял на себя посредничество между Францией и Англией и в свою очередь выразил согласие на посредничество Наполеона между Россией и Портой. Наконец, по тому же миру "из уважения к России" прусскому королю возвращены были его владения. — Тильзитский трактат подтвержден был Эрфуртской конвенцией (30 сентяб. 1808 г.), причем Наполеон тогда же согласился на присоединение Молдавии и Валахии к России.

При свидании в Тильзите Наполеон, желая отвлечь русские силы, указывал императору Александру на Финляндию и еще ранее (в 1806 г.) вооружил Турцию против России. Поводом к войне с Швециею послужили недовольство Густава IV Тильзитским миром и нежелание его вступить в вооруженный нейтралитет, восстановленный ввиду разрыва России с Англией (25 окт. 1807 г.). Война объявлена 16-го марта 1808 г. Русские войска, состоявшие под начальством гр. Буксгевдена, затем гр. Каменского, заняли Свеаборг (22 апр.), одержали победы при Алово, Куортане и особенно при Оровайсе, затем переправились в зиму 1809 г. по льду из Або на Аландские острова под начальством кн. Багратиона, из Вазы в Умео и через Торнео в Вестработнию под предводительством Барклая де Толли и гр. Шувалова. Успехи русских войск и смена правительства в Швеции способствовали заключению Фридрихсгамского мира (5 сент. 1809 г.) с новым королем, Карлом XIII. По этому миру Россия приобрела Финляндию до р. Торнео с Аландскими островами. Император Александр сам побывал в Финляндии, открыл сейм и "сохранил веру, коренные законы, права и преимущества, коими пользовалось дотоле каждое сословие в особенности и все жители Финляндии вообще по их конституциям". В Петербурге устроен комитет и назначен статс-секретарь финляндских дел; в самой Финляндии исполнительная власть вручена генерал-губернатору, законодательная — Правительствующему Совету, впоследствии получившему наименование Финляндского Сената. — Менее удачна была война с Турцией. Оккупация Молдавии и Валахии русскими войсками в 1806 г. повела к этой войне; но до Тильзитского мира враждебные действия ограничились попытками Михельсона занять Журжу, Измаил и некоторые друг. крепости, а также удачными действиями русского флота под начальством Сенявина против турецкого, потерпевшего сильное поражение при о. Лемносе. Тильзитский мир на время прекратил войну; но она возобновилась после эрфуртского свидания ввиду отказа Порты уступить Молдавию и Валахию. Неудачи кн. Прозоровского вскоре исправлены были блестящею победою гр. Каменского при Батыне (около Рущука) и поражением турецкой армии при Слободзе на левом берегу Дуная, под начальством Кутузова, который назначен был на место умершего гр. Каменского. Успехи русского оружия принудили султана к миру, но мирные переговоры тянулись очень долго, и государь, недовольный медлительностью Кутузова, уже назначил главнокомандующим адмирала Чичагова, когда узнал о заключении Бухарестского мира (16 мая 1812 г.). По этому миру Россия приобретала Бессарабию с крепостями Хотиным, Бендерами, Аккерманом, Килией, Измаилом до реки Прут, а Сербия — внутреннюю автономию. — Рядом с войнами в Финляндии и на Дунае русскому оружию приходилось бороться и на Кавказе. После неудачного управления Грузией ген. Кноррингом главноуправляющим Грузиею назначен был кн. Цицианов. Он покорил Джаро-Белоканскую область и Ганжу, которую переименовал в Елисаветополь, но при осаде Баку был вероломно убит (1806 г.). — При управлении гр. Гудовича и Тормасова присоединены Мингрелия, Абхазия и Имеретия, а подвиги Котляревского (поражение Аббаса-Мирзы, взятие Ленкорани и покорение Тальшинского ханства) способствовали заключению Гюлистанского мира (12 октября 1813 г.), условия которого изменились после некоторых приобретений, сделанных г.-л. Ермоловым, главнокомандующим Грузией с 1816 г.

Все эти войны хотя и закончились довольно важными территориальными приобретениями, но вредно отозвались на состоянии народного и государственного хозяйства. В 1801—1804 гг. государственных доходов сбиралось около 100 мил. ежегодно, ассигнаций в обращении насчитывалось до 260 м., внешний долг не превосходил 47¼ млн. сереб. руб., дефицит был незначителен. Между тем в 1810 г. доходы уменьшились в два, а потом и 4 раза. Ассигнаций выпущено было на 577 млн. руб., внешний долг возрос до 100 млн. р., и оказался дефицит в 66 м. р. Сообразно с этим сильно упала ценность рубля. В 1801—1804 гг. на серебряный рубль приходилось по 1¼ и 11/5 ассигнациями, а 9 апреля 1812 положено считать 1 руб. сереб. равным 3 руб. ассиг. Смелая рука бывшего воспитанника петербургской Александровской семинарии вывела государственное хозяйство из такого тяжелого положения. Благодаря деятельности Сперанского (особенно манифестами 2-го февраля 1810 г., 29 янв. и 11 февр. 1812 г.) прекращен выпуск ассигнаций, повышены подушный оклад и оброчная подать, установлены новый прогрессивный подоходный налог, новые косвенные налоги и пошлины. Монетная система также преобразована маниф. от 20 июня 1810 г. Результаты преобразований отчасти уже сказывались в 1811 г., когда поступило доходов на 355 1/2 м. р. (= 89 м. р. серебр.), расходы простирались лишь до 272 м. р., недоимок числилось 43 м., а долгу 61 м. Весь этот финансовый кризис вызван был рядом тяжелых войн. Но эти войны после Тильзитского мира уже не поглощали всего внимания императора Александра. Неудачные войны 1805—1807 гг. вселили в нем недоверие к собственным военным способностям; он снова обратил свои силы на внутреннюю преобразовательную деятельность, тем более, что теперь имел такого талантливого помощника, как Сперанский. Проект преобразований, составленный Сперанским в либеральном духе и приводивший в систему мысли, высказанные самим государем, осуществлен был лишь в незначительной мере. Указом 6 авг. 1809 г. обнародованы правила производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках для производства в 8-й и 9-й классы чиновников без университетских аттестатов. Манифестом 1 января 1810 г. прежний "постоянный" совет преобразован в государственный с законосовещательным значением. "В порядке государственных установлений" Совет составлял "сословие, в коем все части управления в главных их отношениях к законодательству" соображались и через него восходили к верховной императорской власти. Посему "все законы, уставы и учреждения в первообразных их начертаниях предлагались и рассматривались в Государственном совете и потом действием державной власти поступали к предназначенному их совершению". Государственный совет подразделялся на четыре департамента: в департамент законов входило все то, что по существу своему составляло предмет закона; комиссия законов должна была представлять в этот департамент все первоначальные начертания законов, в ней составляемых. В департамент военных дел входили "предметы" министерств военного и морского. В департамент гражданских и духовных дел входили дела юстиции, управления духовного и полиции. Наконец, к департаменту государственной экономии принадлежали "предметы общей промышленности, наук, торговли, финансов, казначейства и счетов". При Государственном совете находились: комиссия составления законов, комиссия прошений, государственная канцелярия. Вместе с преобразованием Государственного совета манифестом 25 июля 1810 г. к прежним министерствам присоединены два новых учреждения: министерство полиции и главное управление ревизии государственных счетов. Наоборот, дела министерства коммерции распределены между министерствами внутренних дел и финансов, а само мин. Коммерции упразднено. — Наравне с реформой центрального управления продолжались преобразования и в сфере духовного просвещения. Свечные доходы церкви, определенные на расходы по устройству духовных училищ (1807 г.), доставили возможность увеличить их количество. В 1809 г. открыта духовная академия в Петербурге и в 1814 г. — в Сергиевской лавре; в 1810 г. учрежден корпус инженеров путей сообщения, 1811 г. основан Царскосельский лицей, а в 1814 г. открыта Публичная библиотека.

Но и второй период преобразовательной деятельности нарушен был новою войной. Уже вскоре после Эрфуртской конвенции обнаружились несогласия между Россией и Францией. В силу этой конвенции император Александр выставил 30000-й отряд союзного войска в Галиции во время австрийской войны 1809 г. Но этот отряд, состоявший под начальством кн. С. Ф. Голицына, действовал нерешительно, так как явное стремление Наполеона восстановить или по крайней мере значительно усилить Польшу и его отказ утвердить конвенцию 23 дек. 1809 г., предохранявшую Россию от такого усиления, возбуждали сильные опасения со стороны русского правительства. Возникновения несогласия усилились под влиянием новых обстоятельств. Тариф на 1811 год, изданный 19-го декабря 1810 года, возбудил неудовольствие Наполеона. Еще договором 1801 г. восстановлены были мирные торговые сношения с Францией, а в 1802 г. на 6 лет продлен торговый договор, заключенный в 1786 г. Но уже в 1804 г. запрещено привозить по западной границе всякие бумажные ткани, а в 1805 г. повышены пошлины на некоторые шелковые и шерстяные изделия с целью поощрения местного, русского производства. Теми же целями руководилось правительство и в 1810 г. Новым тарифом повышены пошлины на вина, дерево, какао, кофе и сахарный песок; иностранные бумажные (кроме белых под клеймение), льняные, шелковые, шерстяные и тому подобные изделия запрещены; русские товары, лен, пенька, сало, семя льняное, парусные и фламские полотна, поташ и смола обложены высшею отпускною пошлиною. Напротив, дозволен привоз сырых заграничных произведений и беспошлинный вывоз железа из русских заводов. Новый тариф вредил французской торговле и приводил в негодование Наполеона, который требовал, чтобы император Александр принял французский тариф и не принимал не только английских, но и нейтральных (американских) судов в русские гавани. Вскоре за изданием нового тарифа герцог Ольденбургский, дядя императора Александра, лишен был своих владений, а протест государя, циркулярно высказанный по этому поводу 12 марта 1811 г., остался без последствий. После этих столкновений война была неминуема. Шарнгорст уже в 1810 г. уверял, что у Наполеона готов план войны против России. В 1811 г. с Францией заключила союз Пруссия, затем Австрия. Летом 1812 г. Наполеон двинулся с союзными войсками через Пруссию и 11 июня перешел Неман между Ковно и Гродно, с 600-тысячным войском. Император Александр располагал военными силами втрое меньшими; во главе их стояли: Барклай де Толли и кн. Багратион в Виленской и Гродненской губерниях. Но за этим сравнительно небольшим войском стоял весь русский народ, не говоря об отдельных лицах и дворянстве целых губерний, вся Россия добровольно выставила до 320000 ратников и пожертвовала не менее сотни миллионов руб. После первых столкновений Барклая под Витебском и Багратиона под Могилевом с французскими войсками, а также неудачной попытки Наполеона зайти в тыл русским войскам и занять Смоленск, Барклай стал отступать по Дорогобужской дороге. Раевскому, а затем и Дохтурову (с Коновницыным и Неверовским) удалось отбить два приступа Наполеона на Смоленск; но после второго приступа Дохтурову пришлось оставить Смоленск и присоединиться к отступавшей армии. Несмотря на отступление, император Александр оставил без последствий попытку Наполеона завязать мирные переговоры, но принужден был сменить непопулярного среди войск Барклая — Кутузовым. Последний приехал в главную квартиру в Царево Займище 17 августа, а 26-го дал битву при Бородине. Исход битвы остался нерешенным, но русские войска продолжали отступать к Москве, население которой сильно возбуждено было против французов, между прочим, афишками гр. Растопчина. Военный совет в Филях вечером 1-го сентября решил оставить Москву, которая занята была Наполеоном 3 сентября, но вскоре (7 октября) оставлена ввиду недостатка в припасах, сильных пожаров и упадка военной дисциплины. Между тем Кутузов (вероятно, по совету Толя) свернул с Рязанской дороги, по которой совершал отступление, на Калужскую и дал битвы Наполеону при Тарутине и Малоярославце. Холод, голод, беспорядки в войске, быстрое отступление, удачные действия партизан (Давыдова, Фигнера, Сеславина, Самуся), победы Милорадовича при Вязьме, атамана Платова на Вопи, Кутузова при Красном привели французскую армию в полное расстройство, и после бедственной переправы через Березину принудили Наполеона, не доезжая Вильно, бежать в Париж. 25 декабря 1812 г. издан был манифест об окончательном изгнании французов из России. Отечественная война была кончена; она произвела сильные перемены в душевной жизни императора Александра. В тяжелую годину народных бедствий и душевных тревог он стал искать опоры в религиозном чувстве и в этом отношении нашел поддержку в государствен. секр. Шишкове, который теперь занимал место, опустевшее после удаления Сперанского еще до начала войны. Благополучный исход этой войны еще более развил в государе веру в неисповедимые пути Божественного Промысла и убеждение в том, что на долю русского царя выпала трудная политическая задача: водворить мир в Европе на началах справедливости, источники которой религиозно настроенная душа императора Александра стала искать в евангельском учении. Кутузов, Шишков, отчасти гр. Румянцев были против продолжения войны за границей. Но император Александр, поддерживаемый Штейном, твердо решился продолжать военные действия. 1 января 1813 г. русские войска перешли границу империи и очутились в Пруссии. Уже 18 декабря 1812 г. Йорк, начальник прусского отряда, посланного на помощь французским войскам, вступил в соглашение с Дибичем о нейтралитете немецких войск, хотя, впрочем, не имел на то разрешения от прусского правительства. Калишским трактатом (15—16 февраля 1813 г.) заключен был оборонительно-наступательный союз с Пруссией, подтвержденный трактатом Теплицким (август 1813 г.). Между тем русские войска под начальством Витгенштейна вместе с прусскими потерпели поражение в битвах при Люцене и Бауцене (20 апреля и 9 мая). После перемирия и так называемых Пражских совещаний, результатом которых было приступление Австрии к союзу против Наполеона по Рейхенбахской конвенции (15 июня 1813 г.), военные действия возобновились. После удачной для Наполеона битвы при Дрездене и неудачных при Кульме, Бриенне, Лаоне, Арсис-сюр-Об и Фер Шампенуазе, 18 марта 1814 года сдался Париж, заключен Парижский мир (18 мая) и низвержен Наполеон. Вскоре за тем, 26 мая 1815 г., открылся Венский конгресс главным образом для обсуждения вопросов польского, саксонского и греческого. Император Александр во все время похода находился при войске и настоял на занятии Парижа союзными войсками. По главному акту Венского конгресса (28 июня 1816 г.) Россия приобретала часть герцогства Варшавского, кроме гросс-герцогства Познанского, данного Прусии, и части, уступленной Австрии, причем в польских владениях, присоединенных к России, введена была императором Александром конституция, составленная в либеральном духе. Мирные переговоры на Венском конгрессе прерваны были попыткою Наполеона снова завладеть французским престолом. Русские войска снова двинулись из Польши на берега Рейна, а император Александр выехал из Вены в Гейдельберг. Но стодневное правление Наполеона окончилось поражением его при Ватерлоо и восстановлением законной династии в лице Людовика XVIII по тяжелым условиям второго Парижского мира (8 ноября 1815 г.). Желая водворить мирные международные отношения между христианскими государями Европы на началах братской любви и евангельских заповедей, император Александр составил акт Священного союза, подписанный им самим, королем прусским и австрийским императором. Международные отношения поддерживались конгрессами в Аахене (1818 г.), где решено было вывести войска союзников из Франции, в Троппау (1820 г.) по поводу беспорядков в Испании, Лайбахе (1821) — ввиду возмущения в Савойе и неаполитанской революции и, наконец, в Вероне (1822) — для усмирения возмущения в Испании и обсуждения восточного вопроса.

Прямым результатом тяжелых войн 1812—1814 гг. было ухудшение государственного хозяйства. К 1-му января 1814 г. значилось в приходе всего 587½ млн. руб.; долги внутренние доходили до 700 млн. руб., голландский долг простирался до 101½ млн. гульденов (= 54 млн. руб.), а серебряный рубль в 1815 г. ходил по 4 р. 15 к. ассиг. Насколько продолжительны были эти последствия, обнаруживает состояние русских финансов десять лет спустя. В 1825 г. государственных доходов было всего 529½ млн. руб., ассигнаций выпущено на 595 1/3 млн. руб., что вместе с голландским и некоторыми другими долгами составляло до 350½ млн. руб. сер. Правда, что в торговом отношении замечаются более значительные успехи. В 1814 г. ввоз товаров не превосходил 113½ млн. руб., а вывоз — 196 млн. ассигн.; в 1825 г. ввоз товаров достигал 185½ мил. руб., вывоз простирался на сумму в 236½ мил. руб. Но войны 1812—1814 гг. имели и другой ряд последствий. Восстановление свободных политических и торговых сношений между европейскими державами вызвало и издание нескольких новых тарифов. В тарифе 1816 г. допущены были некоторые изменения сравнительно с тарифом 1810 г., тарифом 1819 г. сильно понижены запретительные пошлины на некоторые из иностранных товаров, но уже в распоряжениях 1820 и 1821 гг. и новом тарифе 1822 г. заметно возвращение к прежней охранительной системе. С падением Наполеона рушилось им установленное взаимоотношение политических сил Европы. Новое определение их взаимоотношений принял на себя император Александр. Задача эта и отвлекала внимание государя от внутренней преобразовательной деятельности прежних годов, тем более, что у престола в то время не стояло уже прежних поклонников английского конституционализма, а блестящего теоретика и приверженца французских учреждений Сперанского с течением времени заменил суровый формалист, председатель военного департамента Государственного совета и главный начальник военных поселений, бедно одаренный от природы граф Аракчеев. Впрочем, в правительственных распоряжениях последнего десятилетия царствования императора Александра иногда все еще заметны следы прежних преобразовательных идей. 28-го мая 1816 г. утвержден был проект эстляндского дворянства об окончательном освобождении крестьян. Курляндское дворянство последовало примеру эстляндских дворян по приглашению самого правительства, которое и утвердило такой же проект относительно курляндских крестьян 25 августа 1817 г. и относительно крестьян лифляндских 26 марта 1819 г. Вместе с сословными распоряжениями сделано несколько перемен в центральном и областном управлении. Указом 4 сентября 1819 г. министерство полиции присоединено к министерству внутренних дел, от которого департамент мануфактур и внутренней торговли переведен в министерство финансов. В мае 1824 г. дела Св. Синода отделены от министерства народного просвещения, куда они перенесены были по манифесту 24 октября 1817 г. и где остались одни дела иностранных исповеданий. Еще ранее манифестом 7 мая 1817 г. учрежден совет кредитных установлений, как для ревизий и поверки всех операций, так и для рассмотрения и заключения всех предположений по кредитной части. К тому же времени (маниф. 2 апреля 1817 г.) относится замена откупной системы казенной продажей вина; управление питейными сборами сосредоточено в казенных палатах. Касательно областного управления сделана также вскоре за тем попытка распределения великороссийских губерний по генерал-губернаторствам. Правительственная деятельность продолжала также сказываться в попечениях о народном просвещении. При С.-Петербургском педагогическом институте в 1819 г. устроены публичные курсы, чем положено основание Петербургскому университету. В 1820 р. преобразовано инженерное училище и основано артиллерийское; в Одессе в 1816 учрежден Ришельевский лицей. Стали распространяться школы взаимного обучения по методу Беля и Ланкастера. В 1813 г. основано Библейское общество, которому государь выдал вскоре значительное денежное пособие. В 1814 г. открыта Императорская публичная библиотека в Петербурге. Частные лица следовали примеру правительства. Гр. Румянцев постоянно жертвовал денежные средства на печатание источников (напр. на издание русских летописей — 25000 р.) и ученых исследований. В то же время сильно развилась публицистическая и литературная деятельность. Уже в 1803 г. при министерстве народного просвещения издавалось "периодическое сочинение о успехах народного просвещения", а при министерстве внутренних дел — "С.-Петербургский журнал" (с 1804 г.). Но эти официальные издания далеко не имели такого значения, какое получили: "Вестник Европы" (с 1802 г.) М. Каченовского и Н. Карамзина, "Сын Отечества" Н. Греча (с 1813 г.), "Отечественные записки" П. Свиньина (с 1818 г.), "Сибирский вестник" Г. Спасского (1818—1825 г.), "Северный архив" Ф. Булгарина (1822—1838), впоследствии соединившийся с "Сыном Отечества". Ученым характером отличались издания Московского общества истории и древностей, основанного еще в 1804 г. ("Труды" и "Летописи", а также "Русские достопамятности" — с 1815 г.). В то же время действовали В. Жуковский, И. Дмитриев и И. Крылов, В. Озеров и А. Грибоедов, слышны были печальные звуки Батюшковской лиры, уже раздавался могучий голос Пушкина и стали печататься стихотворения Баратынского. Между тем Карамзин печатал свою "Историю государства Российского", а разработкой более частных вопросов исторической науки занимались А. Шлецер, Н. Бантыш-Каменский, К. Калайдович, А. Востоков, Евгений Болховитинов (митрополит Киевский), M. Каченовский, Г. Эверс. К сожалению, это умственное движение подверглось репрессивным мерам, частью под влиянием беспорядков, происходивших за границей и отозвавшихся в незначительной степени и в русских войсках, частью благодаря все более и более религиозно-консервативному направлению, какое принимал образ мыслей самого государя. 1-го августа 1822 запрещены были всякие тайные общества, в 1823 г. не дозволено отправлять молодых людей в некоторые из германских университетов. В мае 1824 г. управление министерством народного просвещения поручено известному приверженцу старорусских литературных преданий адмиралу А. С. Шишкову; с того же времени перестало собираться Библейское общество и значительно стеснены цензурные условия.

Последние годы своей жизни император Александр проводил большей частью в постоянных разъездах по самым отдаленным углам России или же почти в полном уединении в Царском Селе. В это время главным предметом его забот был вопрос греческий. Восстание греков против турок, вызванное в 1821 г. Александром Ипсиланти, состоявшим на русской службе, и возмущение в Морее и на островах Архипелага вызвали протест со стороны императора Александра. Но султан не верил искренности такого протеста, а турки в Константинополе перебили многих христиан. Тогда русский посол, бар. Строганов, оставил Константинополь. Война была неминуема, но, задержанная европейскими дипломатами, разразилась лишь после смерти государя. Император Александр † 19 ноября 1825 г. в Таганроге, куда сопровождал супругу свою императрицу Елисавету Алексеевну для поправления ее здоровья.

В отношении императора Александра к греческому вопросу довольно ярко сказались особенности той третьей стадии развития, какую переживала созданная им политическая система в последнее десятилетие его царствования. Система эта первоначально выросла на почве отвлеченного либерализма; последний сменился политическим альтруизмом, который в свою очередь преобразовался в религиозный консерватизм.

Важнейшие труды по истории императора Александра I-го: М. Богданович, "История императора Александра I-го", VI т. (СПб., 1869—1871 г.); С. Соловьев, "Император Александр Первый. Политика — дипломатия" (СПб., 1877 г.); A. Haдлер, "Император Александр Первый и идея Св. союза" (Рига, IV т., 1885—1868 гг.); H. Путята, "Обозрение жизни и царствования имп. Александра I-го" (в "Историческом сбор." 1872 г., № 1, стр. 426—494); Шильдер, "Россия в ее отношениях к Европе в царствование императора Александра I, 1806—1815 гг." (в "Рус. стар.", 1888 г.); Н. Варадинов, "Истор. Мин. внутренних дел" (ч. I-III, СПб., 1862 г. ); А. Семенов, "Изучение исторических сведений о российской торговле" (СПб., 1859 г., ч. II, стр. 113—226); M. Семевский, "Крестьянский вопрос" (2 т., СПб. 1888 г.); И. Дитятин, "Устройство и управление городов в России" (2 т., 1875—1877 г.); А. Пыпин, "Общественное движение при Александре I-м" (СПб., 1871 г.).

{Брокгауз}



Александр I

(1777—1825) — вступил на престол в 1801, сын Павла I, внук Екатерины II. Любимец бабушки, А. воспитывался "в духе 18 в.", как этот дух понимался тогдашним барством. В смысле физического воспитания старались держаться "ближе к природе", что дало А. закал, очень полезный для его будущей походной жизни. Что касается образования, оно было поручено земляку Руссо, швейцарцу Лагарпу, "республиканцу", настолько, впрочем, тактичному, что никаких столкновений с придворной знатью Екатерины II, т. е. с помещиками-крепостниками, у него не выходило. От Лагарпа А. получил привычку к "республиканским" фразам, что опять-таки очень помогало, когда нужно было блеснуть своим либерализмом и привлечь на свою сторону общественное мнение. По существу дела А. ни республиканцем, ни даже либералом никогда не был. Порка и расстрел казались ему естественными средствами управления, и он в этом отношении превосходил многих из своих генералов [образчиком может служить знаменитая фраза: "Военные поселения будут, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова", сказанная почти одновременно с другим заявлением: "Что бы обо мне ни говорили, но я жил и умру республиканцем"].

Екатерина имела в виду завещать престол прямо А., минуя Павла, но умерла, не успев оформить своего желания. Когда Павел в 1796 вступил на престол, А. оказался по отношению к отцу в положении неудачного претендента. Это сразу же должно было создать невыносимые отношения в семье. Павел все время подозревал сына, носился с планом засадить его в крепость, словом, на каждом шагу могла повториться история Петра и Алексея Петровича. Но Павел был несравненно мельче Петра, а А. гораздо крупнее, умнее и хитрее его злосчастного сына. Алексея Петровича только подозревали в заговоре, А. же действительно организовывал против отца заговоры: жертвою второго из них Павел и пал (11/23 марта 1801). А. лично не принимал участия в убийстве, но его имя было названо заговорщикам в решительную минуту, а его адъютант и ближайший друг Волконский был в числе убийц. Отцеубийство было при сложившемся положении единственным выходом, но на психике А. трагедия 11 марта все же отразилась сильно, подготовив отчасти мистицизм его последних дней.

Политика А. определялась, однако же, не его настроениями, а объективными условиями его вступления на престол. Павел гнал и преследовал крупное дворянство, придворную челядь ненавидимой им Екатерины. А. в первые годы опирался на людей этого круга, хотя и презирал их в душе ("эти ничтожные люди" — было сказано однажды о них франц. посланнику). Аристократической конституции, которой домогалась "знать", А., однако же, не дал, ловко сыграв на противоречиях внутри самой "знати". Вполне на поводу у нее он шел в своей внешней политике, заключив союз против наполеоновской Франции с Англией, главной потребительницей продуктов дворянских имений и главной поставщицей предметов роскоши для крупных помещиков. Когда союз привел к двукратному разгрому России, в 1805 и в 1807, А. вынужден был заключить мир, порвав тем самым со "знатью". Складывалось положение, напоминавшее последние годы жизни его отца. В Петербурге "говорили об убийстве императора, как говорят о дожде или хорошей погоде" (донесение франц. посла Коленкура Наполеону). А. несколько лет пробовал держаться, опираясь на тот слой, который впоследствии назвали "разночинцами", и на поднимавшуюся, благодаря именно разрыву с Англией, промышленную буржуазию. Связанный с буржуазными кругами бывший семинарист, сын сельского попа Сперанский стал государственным секретарем и, фактически, первым министром. Он сочинил проект буржуазной конституции, напоминающий "основные законы" 1906. Но разрыв сношений с Англией равнялся, фактически, прекращению всякой заграничной торговли и ставил против А. основную экономическую силу эпохи — торговый капитал; новорожденная же промышленная буржуазия была слишком еще слаба, чтобы служить опорой. К весне 1812 А. сдался, Сперанский был сослан, а "знать", в лице созданного — формально по проекту Сперанского, но фактически из враждебных последнему социальных элементов — государственного совета, опять вернулась к власти.

Естественным последствием был новый союз с Англией и новый разрыв с Францией — т. н. "отечественная война" (1812—14). После первых неудач новой войны А. почти что "удалился в частную жизнь". Он жил в Петербурге, в Каменноостровском дворце, почти никуда не показываясь. "Вам не угрожает никакая опасность, — писала ему его сестра (и в то же время одна из его фавориток) Екатерина Павловна, — но вы можете представить себе положение страны, главу которой презирают". Никем не предвидевшаяся катастрофа наполеоновской "великой армии", потерявшей в России от голода и морозов 90% своего состава, и последовавшее затем восстание центральной Европы против Наполеона, — неожиданнейшим образом радикально изменили личное положение А. Из презираемого даже своими близкими неудачника он превратился в победоносного вождя всей антинаполеоновской коалиции, в "царя царей". 31 марта 1814 во главе союзных армий А. торжественно вступил в Париж — в Европе не было человека, более влиятельного, чем он. От этого могла закружиться и более сильная голова; А. же, не будучи ни глупцом, ни трусом, подобно некоторым последним Романовым, все же был человек среднего ума и характера. Он теперь прежде всего стремится удержать свое властное положение в Зап. Европе, не понимая, что оно досталось ему случайно и что он сыграл роль орудия в руках англичан. С этою целью он захватывает Польшу, стремится сделать из нее плацдарм для нового похода русских армий в любой момент на запад; чтобы обеспечить надежность этого плацдарма, всячески ухаживает за польской буржуазией и польскими помещиками, дает Польше конституцию, которую нарушает каждый день, восстановляя против себя и поляков своей неискренностью, и русских помещиков, в которых. "отечественная" война сильно подняла националистические настроения, — своим явным предпочтением Польши. Чувствуя все возрастающее свое отчуждение от русского "общества", в котором не дворянские элементы играли тогда еще ничтожную роль, А. старается опереться на людей "лично преданных", каковыми оказываются, гл. обр., "немцы", т. е. остзейские и отчасти прусские дворяне, а из русских — грубый солдат Аракчеев, по происхождению почти такой же плебей, как и Сперанский, но без всяких конституционных проектов. Увенчанием здания должно было быть создание форменной опричнины, особой военной касты, в лице т. н. военных поселений. Все это страшно дразнило и сословную и национальную гордость русских помещиков , создавая благоприятную атмосферу для заговора уже против самого А. — заговора, гораздо более глубокого и серьезного политически, чем тот, который покончил с его отцом 11/23 марта 1801. План убийства А. был уже совершенно выработан, и момент убийства назначен на маневры летом 1826, но 19 ноября (1 дек.) предыдущего 1825 А. неожиданно умер в Таганроге от злокачественной лихорадки, которой он заразился в Крыму, куда ездил, подготовляя войну с Турцией и захват Константинополя; осуществлением этой мечты всех Романовых, начиная с Екатерины, А. надеялся блестяще закончить свое царствование. Осуществить этот поход без захвата Константинополя, однако, — пришлось уже его младшему брату и наследнику, Николаю Павловичу, которому пришлось также повести и более "национальную" политику, отказавшись от слишком широких западных планов. От номинальной супруги, Елизаветы Алексеевны, А. детей не имел — зато имел бесчисленное их множество от своих постоянных и случайных фавориток. По словам упоминавшегося выше его друга Волконского (не смешивать с декабристом), у А. были связи с женщинами в каждом городе, где он останавливался. Как мы видели выше, он не оставлял в покое и женщин собственной семьи, состоя в самых близких отношениях с одною из своих родных сестер. В этом отношении он был настоящим внуком своей бабушки, считавшей фаворитов десятками. Но Екатерина до конца жизни сохранила ясный ум, А. же в последние годы обнаруживал все признаки религиозного умопомешательства. Ему казалось, что "господь бог" вмешивается во все мелочи его жизни, его приводил в религиозное умиление даже, напр., удачный смотр войскам. На этой почве произошло его сближение с известной в те времена религиозной шарлатанкой г-жой Крюденер (см.); в связи с этими же его настроениями находится и та форма, которую он придал своему господству над Европой, — образование т. н. Священного Союза.

Лит.: Немарксистская лит.: Богданович, М. Н., История царствования Александра I и России в его время, 6 тт., СПб, 1869—71; Шильдер, Н. К., Александр I, 4 тт., СПб, 2 изд., 1904; его же, Александр I (в Русском биографическом словаре, т. 1); б. вел. князь Николай Михайлович, Император Александр I, изд. 2, СПб; его же, Переписка Александра I с сестрой Екатериной Павловной, СПб, 1910; его же, Граф П. А. Строганов, 3 тт., СПб, 1903; его же, Императрица Екатерина Алексеевна, 3 т., СПб, 1908; Schiemann, Geschichte Russlands unter Kaiser Nicolaus I, B. I. Kaiser Alexander I und die Ergebnisse seiner Lebensarbeit, Berlin. 1901 (весь этот первый том посвящен эпохе А. I); Schiller, Histoire intime de la Russie sous les empereurs Alexandre et Nicolas, 2 v., Paris; Mémoires du prince Adam Czartorysky et sa correspondance avec l´empereur Alexandre I, 2 t., P., 1887 (есть русский перевод, M., 1912 и 1913). Марксистская лит.: Покровский, M. H., Русская история с древнейших времен, т. III (несколько изданий); его ж е, Александр I (История России 19 в., изд. Гранат, т. 1, стр. 31—66).

М. Покровский.

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Большая Русская Биографическая энциклопедия

Александр I

Александр I, император всероссийский, старший сын императора Павла Петровича и Марии Федоровны , родился 12 декабря 1777 года. Радостно встречена была народом весть о рождении первенца у наследника престола: прямое престолонаследие, казалось, обеспечивалось надолго, и тревожившие Россию смуты должны были прекратиться. Имя свое А. получил в честь св. Александра Невского , патрона Петербурга. Восприемниками при крещении его были император Иосиф II и король прусский Фридрих II: Россия, Австрия и Пруссия соединились у колыбели творца Священного союза. Поэты того времени - Майков , Петров , Державин - приветствовали торжественными одами рождение будущего повелителя России. Более всех обрадована была рождением А. Екатерина II , всю силу материнского чувства отдавшая любимому внуку-первенцу. Рождение А. не внесло, однако, мира в царскую семью, а, напротив, увеличило рознь между матерью, с одной стороны, сыном и невесткою - с другой. Екатерина решилась сама воспитывать внука. Через полтора года (в апреле 1779) родился у Павла Петровича и Марии Федоровны второй сын - Константин , - постоянный товарищ А., с которым вместе он рос и воспитывался. В дело воспитания внуков Екатерина вложила много ума, сердца и любви: она дала русскому обществу наглядный курс педагогики и школьной гигиены, написала для внуков ´Бабушкину азбуку´, немало рассказов-басен (о Февее, Хлоре), ´Записки, касающиеся русской истории´. Позже она привлекла к этому делу лучшие научные и педагогические силы тогдашней России: академика Палласа - по естественной истории, Эпинуса - по математике; труды их составили два томика ручной библиотеки, так называемой Александро-Константиновской. Говорить и писать об А. стало потребностью Екатерины, ее наслаждением. Судя по ее письмам, А. был исключительным, гениальным ребенком: на четвертом году он уже читает, пишет, рисует; в полчаса узнает из географии по глобусу от бабушки столько, сколько учитель Екатерины сумел преподать ей в несколько лет; он знает немецкий, французский и английский языки; на пятом году овладел многими ремеслами и обнаруживал удивительную склонность к чтению; на седьмом - он уже с успехом разыгрывал сцены из Екатерининской комедии ´Обманщик´. Екатерина сильно увлекалась и несомненно спешила с образованием внука, так как ей не терпелось видеть его взрослым и развитым. Почти с самого начала ребенок получал умственную пищу не по летам своим; одаренный очень тонкой душевной организацией, ребенок улавливал незримыми путями желания бабки и прилагал все старания казаться таким, каким хотела видеть его императрица. Письма А. к Екатерине, писанные им на седьмом году, то неграмотно на русском, то хорошо на французском языке, обнаруживают уже природу недетскую, даже льстивую: он всегда целует ручки и ножки бабушки; он умеет шепнуть, кому следует, что высшее его желание походить на бабушку как можно больше. И это не удивительно: с того времени, как А. стал понимать, - а понимать он стал рано и чутко, - он видел резкую разницу между бабкою и отцом и должен был нравиться той и другому. Физическое его развитие шло очень хорошо: его англичанка-няня (Гесслер) привила ему много хороших, здоровых английских привычек, закалила его тело и незаметно выучила его английскому языку. Ему не исполнилось еще шести лет, когда Екатерина передала его и его брата в мужские руки (Н.И. Салтыков , А.Я. Протасов, Лагарп и другие). Поставленный судьбою между отцом и бабкою, любимый донельзя последнею, но никогда к ней не чувствовавший особого расположения, несколько отталкиваемый суровым отцом, который с своего 30-летия (т. е. около 1784 года) стал чрезвычайно раздражителен и мрачен, А. в Лагарпе, приставленном к нему с 1786 года, нашел не только любящего воспитателя-учителя, но и верного друга. Главная заслуга Лагарпа в том, что он привязал к себе воспитанника и сумел наполнить до известной степени его жизнь до женитьбы; из мягкой природы А. Лагарп вылепил тот нравственный образ, который ему хотелось, и А. долго, почти до 35 лет, оставался таким, каким сделал его Лагарп. Как представитель либерального, пожалуй, даже республиканского направления, Лагарп внедрил в А. начала правды и справедливости и глубокое уважение к человеческому достоинству. Едва ли было бы справедливо полагать, что попытки сделать из А. Марка Аврелия были излишни в той обстановке, в которой вращался А.: в ней немало нашлось бы людей, которые постарались бы сделать из него Тиверия или Чингисхана . При дворе стареющейся Екатерины времени Зубовых, при дворе Павла, не выносившего противоречий, преследовавшего всех решавшихся ´умничать´, честная, несколько идеальная личность Лагарпа и его либеральные теории были хорошим противоядием. Часто говорят, что идеи, внушенные Лагарпом, были не национальными; но другие лица (сама Екатерина, Салтыков, Протасов, Муравьев , Самборский и пр.) могли бы пробудить и развить национальные чувства в А. Если Лагарп в отношении А. оказался сильнее всех перечисленных лиц, вместе взятых, то в этом виноват не Лагарп. А. притом совсем не был таким космополитом, каким его иногда представляют. Он воспитан был так, как и другие люди его поколения, принадлежавшие к верхам русского общества и к богатому дворянству; на французской литературе, науке, искусстве можно было воспитывать; на русской, которая тогда только зарождалась - едва ли. Люди, окружавшие А., все владели французским языком лучше, чем своим родным; в переписке, даже официальной, они нередко прибегали к французскому языку; на Бородинском поле они говорили между собою по-французски. Но они не были от этого меньше патриотами; напротив, их патриотизм приобретал благородный оттенок, ибо не имел источником своим простого незнакомства с иными культурами. Наконец, космополитизм и либерализм А. были вовсе не глубоки: сам Лагарп был лишь в теории либерал и республиканец и вполне мирился с нашей действительностью. Знакомство А. с означенными идеями было для него преждевременно; он усвоил эти идеи, но не переработал их; они скорее были восприняты как заветы дорогого, любимого учителя; к тому же А. получал их в несколько подслащенном, риторическом стиле. Десятилетним ребенком он читал уже Плутарха, ´Илиаду´, восторгался величественнейшим в мире собранием (римским сенатом), негодовал, когда видел собрание это у ног (Цезаря). Многие из этих идей и чувств А. были наставником утрачены раньше, чем им самим. Из своей юности он вынес и идеи другого порядка. Постоянные нашептывания бабки о его, А., грядущей славе, ее сравнения его с Александром Великим не прошли бесследно; в военной школе отца своего он привык ценить чисто прусские идеи воинской дисциплины и порядка. Ему не исполнилось еще тринадцать лет, когда Екатерина стала искать ему невесту и остановила свой выбор на принцессах Луизе-Августе и сестре ее Фредерике, дочерях наследного принца баденского Карла-Людвига. В 1792 году осенью принцессы прибыли в Петербург, и, к большому удовольствию Екатерины, обе стороны почувствовали взаимную любовь и симпатию; на Рождестве А. под секретом сообщил принцессе Луизе, что скоро сделает ей предложение, и к Пасхе получил позволение императрицы на первый поцелуй; 28 сентября 1793 года состоялось бракосочетание А. с Елизаветой Алексеевной . ´Психея соединилась с Амуром´, писала Екатерина. Молодому супругу шел шестнадцатый год, супруге - пятнадцатый. Брак этот не был вполне счастливым: две дочери их умерли в малолетстве (вел. кн. Мария, 1799 - 1800, и Елизавета, 1806 - 8). После свадьбы правильное учение А. почти кончилось; занятия с Лагарпом продолжались лишь урывками; молодые жили, по внешности, весело; Елизавете Алексеевне казалось, однако, что они жили в цепях, хотя и позолоченных Екатериною. При русском дворе скоро появились французы-эмигранты, Елизавета Алексеевна имела от матери сведения о французах, заставивших семью маркграфа оставить на время Карлсруэ; для Елизаветы французы - негодяи (vilains), наоборот, об эмигрантах она говорит много и всегда с участием. Она вовсе не была ´реакционеркой´, но страх за семью внушал ей ненависть к Франции. Можно думать, что и А. не одобрял ход дел в обновленной Франции. Лично он переживал тяжелый кризис: Екатерина не скрывала своего намерения оставить ему престол помимо отца его. Лагарп, отказавшийся повлиять в этом смысле на А., должен был оставить Россию (январь 1795). Отъезжая, Лагарп оставил своему ученику небольшое и вовсе неглубокое наставление; данные им советы интересны только тем, что вскрывают недостатки А. и сходятся с замечаниями о нем А.Я. Протасова: рано вставать, скоро одеваться, быть умеренным в пище и питье, хорошо обращаться с людьми, не позволяя, однако, им фамильярности, неизменно хранить дружбу и любовь с женою и братом, не сообщать своих горестей и неудач многим, вообще не пускать к себе в кабинет больше 2 - 3 человек, работать самому над собою, развивать свои познания. Трудный для него вопрос о престолонаследии А. не отважился разрешить прямо: он дал Екатерине согласие принять престол (24 сентября 1796), но в то же время дал присягу отцу, что признает его законным императором. В душе он был на стороне отца и намеревался даже скрыться в Америке, если бы его заставили принять престол. Во всем этом виден главный недостаток А. ко времени смерти Екатерины - отсутствие воли; как все слабовольные люди, он скрывал свои истинные мысли и чувства, притворялся, старался казаться другим, чем был на самом деле; сначала он боялся обнаружить себя перед тем, кто сильнее его, а потом начал вообще рисоваться перед окружающими. Его истинные убеждения часто приходилось отгадывать. При дворе императрицы он - беззаботный, веселый кавалер в духе маркизов XVIII столетия, скромно, временами даже льстиво беседующий в Эрмитаже с Екатериной, с Потемкиным , даже с Зубовым ; он играет в карты, слушает оперы, концерты, иногда играет сам, переводит Шеридана. В Павловске и Гатчине он - офицер, затянутый в прусскую форму, муштрующий своих солдат, спокойно слушающий брань Линдера и Аракчеева . Вольтерианец, либерал, поклонник принципов революции в беседах с молодыми друзьями, критикующими Екатерину и ее систему, отрицающий какие-либо права рождения, проливающий слезы о Польше с Чарторыйским , он у себя дома довольно шумящий барин, иногда бранящийся с женой, часто с домашними, забавляющийся грубыми шутками. Во всяком случае, он отражал в себе всевозможные веяния, но проходил мимо них с надменным самомнением; разные чувства и направления боролись в нем всегда на фоне любви к человеку, закону и свободе. Смерть Екатерины круто изменила положение вещей. Елизавета Алексеевна очень скоро схватила характерные черты нового режима и острее мужа почувствовала весь ужас создавшегося положения: она увидела себя под присмотром, веселые вечера эрмитажа сменились скучными семейными прогулками и томительными вечерами во дворце. Уже в письме от 7 августа 1797 года она выражает надежду на то, что произойдет что-нибудь особенное, и уверенность, что для успеха не хватает только решительного лица; в письме этом Павел прямо назван ´тираном´. Приблизительно около этого же времени написано известное письмо А. Лагарпу (27 сентября 1797), из которого ясно, что наблюдения его над жизнью государственной привели его к тем же выводам, которые сделала его супруга по фактам частной, семейной жизни. ´Мое отечество - пишет А. - находится в положении, не поддающемся описанию... Вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев´. Он хочет произвести в России революцию с помощью власти, которая перестанет существовать, как только конституция будет закончена, и страна выберет своих представителей. В царствование Павла А. занимал очень много должностей, но большей частью номинально; он характеризует свое положение как выполнение обязанностей унтер-офицера. Уже в 1799 году предполагалось устроить регентство, передав верховную власть А.; ему же, по-видимому, предполагалось поручить осуществление этого проекта. Неудача этого проекта привела к составлению другого, и во главе движения стал граф Пален . А. опять дал свое согласие; кроме мотивов государственных и общественных, его теперь побуждали к этому и мотивы личные: в последние годы Павел безусловно враждебно относился к Марии Федоровне и обоим старшим сыновьям своим. Появление в Петербурге 13-летнего племянника Марии Федоровны, Евгения Вюртембергского, любовь, которую проявлял к нему Павел, породили слух о намерении Павла объявить его своим наследником. Недоверие к старшим детям сказалось в том, что незадолго до катастрофы А. и Константин были вторично приведены к присяге. Исполнение давно задуманного плана привело к катастрофе 11 марта 1801 года. Это событие омрачило все царствование А.; от душевной раны, нанесенной ему в эту ночь, он не мог оправиться до конца жизни. Он чувствовал себя виновным в том, что уклонился от активной роли, предоставил другим выполнение плана, вследствие чего государственное дело обратилось в ночное предприятие; он не мог не сознавать, что более решительное и активное его поведение спасло бы отца. Большой отрадой в последние годы жизни Павла была для А. дружба с ´просвещенными людьми´ - Новосильцевым , графом Строгановым, князем Чарторыйским, несколько позже с В.П. Кочубеем . А. в письме Лагарпу ничего не говорит об отношениях своих к Аракчееву, а отношения к нему крепли, как крепли и конституционные чувства А. Боясь ответственности пред отцом за неисправное состояние воинских частей, коими он командовал, А. все больше привязывался к Аракчееву, который был руководителем его в делах этого рода и исполнял за него черную работу, подтягивая вверенные А. части. Одни писали для А. конституцию, другой подготовлял войска. После катастрофы Аракчеев, непричастный к перевороту, Аракчеев, в верности которого покойному императору сомнений быть не могло, стал еще ближе душе А.; восторг других и шумная радость народа оскорбляли сыновние чувства А. Он искал опоры вокруг себя и не находил. Ближе всех к нему была Елизавета Алексеевна; в тяжелые дни она была его верным и преданным другом, но по самому характеру своему она сторонилась от дел и никогда не пользовалась влиянием. Отношения к матери образовались у А. сложные и тягостные. Во главе правительства стояли лица, самое присутствие которых было неприятно для А.; из них граф Пален смотрел на молодого государя как на лицо, нуждающееся в опеке. А., однако, не потерялся: целым рядом гуманных мер он залечил раны прошлого, удалил из Петербурга лиц, причастных к катастрофе, предоставил матери определенный круг дел, окружил ее сыновним почтением. Казалось, для России наступает золотой век. Идя навстречу обществу, он решился произвести коренную реформу. России начала XIX века недоставало очень многого, но главная причина ее внутренних бед и неурядиц заключалась в отсутствии законности тогдашней русской жизни. Оно сказывалось наверху - в произволе управления, внизу - в крепостном праве. Законности не было и не могло быть. После смерти Петра Великого в основе верховной власти часто лежало прямое нарушение законного порядка (вступление на престол Екатерины I , Анны Иоанновны , Елизаветы Петровны , Екатерины II). Верховная власть в России XVIII века стала утрачивать общенародный характер, обращаясь в сословную монархию. Устранить произвол управления и упразднить крепостное право - это значило бы вернуть верховной власти прежнее, истинное ее положение. Внимание А., как и всего мыслящего общества, обращается на эти два вопроса. Так как общественное мнение было тогда почти исключительно дворянским, то вопросу об управлении уделено было больше внимания. Одни возлагали надежды на преобразование Сената, предлагали сделать из него ´политический´ орган; другие шли дальше, проектируя и реформу Сената, и собрание депутатов (проект Безбородко ); третьи мечтали об усилении в России аристократии, как орудия для ограничения самодержавия; четвертые толковали о разных действовавших тогда конституциях. Немало было и таких, которые стояли за сохранение самодержавной формы правления во всей ее чистоте, предлагая ограничиться лишь административными реформами. Различные мнения эти вполне ясно сказались по поводу указа 5 июня 1801 года. Полагая законность как исходную точку и конечную цель преобразований, А. считал себя ниже законов: ´быть выше их, если бы я мог, конечно бы не захотел, ибо я не признаю на земле справедливой власти, которая бы не от закона истекала´. Поэтому после неудачного образования Непременного (позже Государственного) Совета, поспешно произведенного 30 марта 1801 года, А. хотел поскорее восстановить Сенат во всех его правах и обязанностях, рассчитывая сделать его надежным стражем закона. Указ 5 июня 1801 года, признававший, что ´умаление прав Сената привело к ослаблению силы самого закона, всем управлять долженствующего´, произвел чрезвычайно сильное впечатление в обществе: правительство заговорило о законности, общество - о политической реформе. В докладе Сената, составленном Завадовским , была нарисована яркая картина ´Сената порабощенного´, в котором ´молчать тяжело, говорить бедственно было´. Сверх того, государю подано было немало отдельных записок и мнений о том, чем должен быть Сенат. Еще при Павле А. с тремя друзьями своими составлял проекты конституции; теперь в этом же почти составе он решил изучить положение своего государства и обсудить замышляемые преобразования. Около государя образовался тесный кружок лиц (В.П. Кочубей, П.А. Строганов, Н.Н. Новосильцев, А.А. Чарторыйский). Лица, его составлявшие, принадлежали к высшему обществу, были выразителями аристократических тенденций; это были люди европейски образованные, воспитанные на просветительной литературе XVIII века, в высшей степени честные, не домогавшиеся для себя лично никаких реальных выгод, одушевленные желанием работать на пользу родины и, главное, независимые, готовые помогать императору только при соблюдении им известных условий. Отрицательными качествами этих четырех советников А. были неполное знакомство с бытом и прошлым России, недостаток деловитости, неумение разобраться в подробностях. Сотрудничество их было непродолжительно (1801 - 1806), и вина в этом лежит не на А. Они смотрели на государя немного свысока, находили его неопытным, мягким и ленивым; им казалось, что, вследствие мягкости характера А., его нужно поработить, не теряя времени, чтобы другие не предупредили их. План их состоял в полной реорганизации управления, реформе социальной и - как завершение всего - даровании России конституции, т. е. законного признания прав народа и гарантий нового политического строя. В план введены были также вопросы внешней политики: князь Чарторыйский соглашался работать только под условием восстановления Польши, и мысль эта разделялась его друзьями. Молодые друзья А. не обольщали несколько нетерпеливого государя мыслью о скором достижении заветной цели; напротив, они постоянно подчеркивали, что дарование обновленного строя возможно лишь после изучения положения России и, главное, после преобразований административных и общественных. Условием, далее, они ставили тайну работ, дабы общество и народ не волновались; несколько наивно они уверяли государя, что с совершившимся крупным преобразованием, как с совершившимся фактом, волей-неволей примирятся все. Последнее, но главное, условие было то, чтобы реформа была дарована государем как акт его вполне свободной воли. Друзья А. знали, что им придется считаться с Лагарпом; со своей стороны, они усиленно выдвигали А.Р. Воронцова, к которому А. чувствовал антипатию, и Мордвинова . Члены кружка во многих случаях проявляли желание руководить А.: так, они настойчиво требовали отставки адмирала Кушелева, выражали свое удивление по поводу назначения казанским губернатором некоего Аплечеева, рассуждали о том, сколько времени А. пробыть в Москве по случаю коронации, старались взять под свое наблюдение сношения А. с прусским королем, отговаривая его от мемельского свидания и советуя вообще быть осторожным в переписке с Фридрихом-Вильгельмом. Когда отношение А. ко всем этим попыткам расширить власть кружка изменилось, недавние друзья его стали отзываться о нем совсем иначе: ´Александр - это совокупность слабости, неверности, несправедливости, страха и неразумия (non-sens)´. А между тем А., если хотел восстановить общенародный характер государственной власти, едва ли имел право настолько подчиняться кружку своих друзей; едва ли и вообще он имел право принять всецело их программу и способы, ими предложенные к ее осуществлению. Едва ли и сами друзья А. правильно ставили задачи неофициального комитета; они, конечно, оказывались верными последователями рациональной философии, довольно-таки пренебрежительно относившейся к народу; они считали нужным предпослать переустройство страны политическим реформам, тогда как А. хотел при вступлении на престол непременно дать конституцию; откладывая ее, они тем самым делали менее возможным ее осуществление, пропускали психологический момент. Принимая на себя задачу полного переустройства России, они бесспорно брали задачу выше своих сил. Они разбрасывались и обсуждали в неофициальном комитете все: и внешнюю политику, и реформу Совета и Сенат, и введение министерств и комитета министров, и о крепостном праве, и о дворянстве, и о системе народного просвещения (с 24 июня 1801 года по 9 ноября 1803 года). Планы их с наибольшей ясностью вылились в указе 8 сентября 1802 года о расширении прав Сената и учреждении министерств. В научной литературе оценка этой реформы установилась давно и прочно; еще Сперанским указаны были очень крупные ее недостатки. Учреждены были скорее должности министров, чем министерства, ибо коллегиальное начало было сохранено; распределение дел по министерствам оказалось неудачным, новые права, данные Сенату, - мнимыми; сферы компетенции Совета, Сената и министерств были разграничены весьма неопределенно; не только ответственность министров перед Сенатом оказывалась призрачной, но и самое положение Сената упало, а взамен выросло новое, едва намеченное учреждение, - комитет министров. С реформы 1802 года в России начали самодержавно править министры, что вряд ли входило в планы А. и его друзей. Справедливость требует, однако, объяснения некоторых сторон неудачной реформы. При оценке ее иногда упускают из вида ее незаконченность; несомненно, что ее предполагалось увенчать ´конституцией´. Правда, из проекта Новосильцева, которым разработано было и учреждение министерств, конституцию (gouvernement representatif) предполагалось ввести лишь впоследствии (dans la suite des temps), когда умы будут готовы к этому; но, во всяком случае, идея министерского управления связывалась с представительными учреждениями. Неофициальный комитет понимал, что ввести министерскую систему без ответственности министров - значило усилить деспотизм; как выход временный и паллативный, они приняли ответственность министров перед Сенатом, но они решительно отвергли мысль о действительном укреплении Сената и остановились на образовании комитета министров. Здесь неофициальный комитет преследовал две цели: придать единство управлению, уничтожить всеподданнейшие доклады отдельных министров и тем лишить последних возможности подносить к Высочайшей подписи указы и испрашивать Высочайшего разрешения. Неофициальный комитет, вводя министерское управление, несомненно был проникнут недоверием к министрам; желая уничтожить частные беседы министров с государем и тем лишить их возможности личного влияния на государя, он устанавливает особую форму доклада, доклада совместного, т. е. комитет министров. Комитет министров получил особое развитие и значение, главным образом, потому, что в 1802 - 5 годах государь лично почти всегда присутствовал в заседаниях его: из 23 заседаний 1802 года он присутствовал в 20, в 1803 году - во всех 42 заседаниях, в 1804 году - из 31 заседания в 26. Такого внимания не удостаивалось ни одно из наших высших учреждений. Душу комитета министров составляли члены неофициального комитета: все четверо вошли в состав его, и в первое время его журналы составлялись Новосильцевым и Строгановым. Неофициальный комитет окончил свое существование 12 мая 1802 года, хотя в 1803 году между 26 октября и 9 ноября состоялись еще четыре его заседания. Можно сказать, что в 1802 - 1805 годах комитет министров был своего рода продолжением неофициального комитета. Из четырех членов неофициального комитета только один, Кочубей, стал министром (внутренних дел), остальные заняли посты товарищей министров, но, тем не менее, присутствовали в комитете (с 1808 года в комитете министров членами его состоят только министры, и товарищи лишь заменяют их в случае отсутствия). До 1808 года существовал иной порядок, чтобы дать возможность Строганову, Чарторыйскому и Новосильцеву влиять через комитет на все текущее управление и парализовать до некоторой степени влияние неприятных кружку министров. После Аустерлица, с 1806 года, кружок распадается - и вот комитет министров, в 1802 - 5 годах заседавший почти еженедельно, в 1806 году имел всего 11 заседаний, в 1807 году - 10, и ни на одном заседании не было государя; в 1808 году комитет имел до сентября только 6 заседаний, и лишь с осени 1808 года комитет начал снова правильно, еженедельно функционировать, но уже на основании нового положения. Можно сказать, что первоначальный комитет министров умер одновременно с распадом кружка неофициального комитета. Пока члены неофициального комитета сами были у власти, они не замечали, что комитет министров занимает совершенно неподобающее ему место; со стороны они это заметили сразу. В отношения международные А. хотел внести те же одушевлявшие его чувства законности, любви и мира; он верил в высокую роль, принадлежащую ему и его стране. Он не намеревался расширять владений России; его мечтой было стать во главе человечества, для его блага. Первый консул и Франция были серьезнейшим препятствием к осуществлению его мечтаний. С первых же дней А. выступает как противник Наполеона, конечно, очень осторожный. В наследство от отца ему достались очень запутанные отношения: союз с Францией, война с Англией, разрыв с Австрией и почти готовый разрыв с Пруссией. Положение это было настолько странно и ненормально, что даже недавние враги наши не смотрели на него серьезно. А. сразу провозгласил начала невмешательства России: Россия не имеет надобности в союзах, ей не следует связывать себя никакими договорами; ´лично для себя, - говорил А., - мне ничего не нужно, желаю только способствовать спокойствию Европы´. В то же время он решался ´наложить узду на властолюбие Франции´. С первым посланцем Бонапарта, Дюроком, А. завел речь о королях неаполитанском и сардинском. Он не скрывал от своих сотрудников, что лишь обстоятельства заставляют его поддерживать пока с консулом мирные отношения. Враждебно настроены были против Наполеона и все при русском дворе: обе императрицы, Лагарп, неофициальный комитет с князем Чарторыйским во главе, князь П.П. Долгоруков . Даже в частной жизни своей А. являлся противником французского правителя; по мере того, как Бонапарт окружал себя все большей помпой и роскошью, реставрируя двор прежнего режима, А. щеголял простотой быта и обстановки настолько, что вызывал не совсем одобрительное удивление своих подданных. Внешняя политика А. противополагается обыкновенно реальной и выгодной для России политике его бабки. Его часто порицают за его первые две войны против Франции, но едва ли это справедливо: русскому правительству было слишком трудно оставаться равнодушным зрителем того, что тогда происходило в Европе. А., не дожидаясь нападения Наполеона, сам выступил против него сначала с Австрией, потом с Пруссией: в обеих этих войнах А. действовал сообразно с реальными выгодами России, подготовляя ее триумф. Совершенно правильно он связывал войны с Наполеоном с польским вопросом, и мнение о том, что мысль о такой связи внушена была ему князем Чарторыйским, едва ли справедливо. Восстановление самостоятельности Польши было возможно: последствия - Тильзитский мир - доказали, что А. предвидел эту возможность и желал предупредить восстановление Польши врагом России. По своему положению Польша могла быть и авангардом России в ее борьбе с западными соседями и наоборот. А. нужна была Польша не для увеличения территории России, а для того, чтобы отнять у врага России возможность иметь союзника почти что в самой России, т. е. в западной Руси и Литве, где так силен был польский элемент. Такая идея не может считаться ни утопической, ни несогласной с истинными интересами России, ни даже неисторической, ибо А., добиваясь восстановления Польши под своим скипетром, в личной унии с Россией, следовал примеру Иоанна Грозного и Алексея Михайловича . К XIX веку процесс собирания русской народности (кроме Галиции) кончился; соединясь с Польшей, Россия выступала уже как старшая и главная во семье славянских народов. В XVII веке это не было сделано не потому, что этого не хотели, а потому, что не могли. Выгоды России были хорошо согласованы с принципиальной стороной действий А. Достичь цели можно было различными путями. Когда А., к удивлению и негодованию многих, настоял на назначении князя А. Чарторыйского министром иностранных дел, он дал понять, что кладет разрешение польского вопроса в основу всей внешней политики. Кружок неофициального комитета поддерживал государя в данном отношении вполне и даже шел дальше его, вполне разделяя план князя Чарторыйского - в союзе с Австрией и Пруссией разбить Францию, получить от союзников земли, отошедшие к ним по разделам Польши, с вознаграждением за счет французских завоеваний, и затем руками России восстановить Польшу. В плане этом был один слабый пункт: отношение к Пруссии. Чарторыйский хотел силою заставить Пруссию присоединиться к коалиции против Франции; но сын Павла, внук Петра III и Екатерины, А. не расположен был разрывать с государством, с которым Россия сделала уже многое. Из окружавших А. лиц многие разделяли его прусские симпатии, особенно кн. П.П. Долгоруков; в системе А. всегда было место и для Польши, и для Пруссии. Свидание А. с Фридрихом-Вильгельмом III укрепило связь между обоими дворами. При таких отношениях России к Пруссии произошел разрыв с Францией, поводом к которому послужила казнь герцога Энгиенского (1804), родственника А., захваченного на Баденской территории. Уверяя, что цель войны - независимость государств Европы, что русский государь, обладая громадной империей, ничего не желает, кроме пользы своих союзников, и начинает войну не против французского народа, А. вступил в бой, дабы исполнить, как он ее понимал, обязанность могущественного государя (grand souverain) и, вместе с тем, разрешить польский вопрос. Война началась, но Пруссия не присоединялась к коалиции. А. поехал в Пулавы, дабы подготовить польское общественное мнение к провозглашению его королем польским, а кн. П. Долгорукова послал договориться с королем прусским о конвенции относительно прохода русских войск через прусскую территорию. Когда А. узнал об этом, он из Пулав проехал не в Варшаву, как раньше предполагалось, а в Берлин; здесь он добился условного присоединения Пруссии к коалиции, за что ей обещан был Ганновер; тогда же в Потсдаме, у гробницы Фридриха Великого, А. поклялся в вечной дружбе королю Прусскому и его дому. Затем А. поспешил к своей армии. Имеется много свидетельств, что он и окружавшие его не сомневались в победе. Накануне битвы князь Долгоруков говорил с Наполеоном от имени А. так, как будто русские силы стояли на высотах Монмартра. А. сам горел нетерпением сразиться с Наполеоном. Поражение русских и австрийских войск под Аустерлицем (20 ноября 1805) было полное, коалиция была расстроена, Австрия поспешила заключить мир с Францией. После Аустерлица А. не отказался от основных своих убеждений, но, получив боевое крещение, стал самостоятельнее, строже, подозрительнее. Самолюбие его не могло не страдать: в столь осуждаемые им эпохи Екатерины и Павла русские войска одерживали только победы - а при нем, в присутствии его, царя (чего не было со времени Петра Великого), войска были решительно разбиты. Он искал в душе оправдания и нашел его - в окружающих. Широко распространилась легенда о коварном образе действия австрийцев; даже Елизавета Алексеевна, почерпавшая свои сведения из первоисточника, в письмах к матери уверяет последнюю, что причина неудачи австрийцы, не находит слов для их порицания (lache, traitre, bete), уверяет даже, что австрийцы не только заставили голодать русскую армию, но и обратили оружие свое против русских! В том же духе говорил в Берлине князь Долгоруков. Кроме Австрии, в глазах А. виноваты были и русские генералы, особенно Кутузов , и члены неофициального комитета: они ввели государя в заблуждение относительно сил Наполеона. Кружок неофициального комитета распался. Внимание А. всецело сосредоточилось на внешней политике. Внешнюю политику он взял непосредственно в свои руки; при главных дворах Европы стали время от времени являться особые посланцы его с важными, секретными поручениями; министр иностранных дел не всегда был вполне осведомлен об истинных намерениях Государя. А. решился продолжать войну с Наполеоном, на этот раз - в союзе с Пруссией. Напрасно князь Чарторыйский энергично восставал против такого образа действий, предсказывал гибель России от союза с Пруссией, указывал на необходимость для России приобретения устьев Немана и Вислы, т. е. как раз то, что впоследствии и Наполеон предложил А. Все эти советы не убедили А., и князю Чарторыйскому осталось только покинуть пост министра иностранных дел. В следующем 1807 году оставил пост министра внутренних дел и Кочубей, а Новосильцев вынужден был уехать от гнева государя в Вену. И А., и армия его, и общество русское были уверены, что Аустерлицкий бой - досадное недоразумение, требующее мщения. Подчиняя внутреннюю политику внешней, А. стал прибегать к приемам, которых до тех пор избегал: желая возбудить народное чувство против Наполеона, он повелел Синоду составить объявление, в котором Наполеон обвинялся в восстановлении иудейского синедриона, в ниспровержении церкви Христовой и даже в провозглашении себя Мессией; русский народ призывался доказать Наполеону, что он - тварь, совестью сожженная и достойная презрения. Объявление это читалось по воскресным дням в церквах; оно напоминает манифесты Елизаветы и Екатерины. 13 января 1807 года был образован комитет, заменявший собою в сущности тайную канцелярию, закрытую в 1801 году. Неудачи привели Россию к Тильзитскому миру: А. стал союзником Наполеона, принял от него Белостокскую область из бывших владений Пруссии, обязался присоединиться к континентальной системе; два новые союзника обязались действовать сообща; Наполеон указал А. на необходимость для России достигнуть естественных границ - реки Торнео на севере, Немана или даже Вислы на западе и Дуная или Балкан на юге. Особенно тяжелое впечатление было произведено присоединением Белостокской области, отнятой у государя, которому так недавно А. дал клятву верности. Таким образом, А. становился в ряды обыкновенных государей старого режима, прикрывавшихся иногда идеями, но на деле захватывавшими добычу всюду, где только было можно. Небольшой объем этого приобретения подчеркивал символическое значение его: А. был привлечен к расхищению Пруссии. Образование герцогства Варшавского, из которого должна была вырасти Речь Посполитая, делало Тильзитский мир безусловно невыгодным для русского правительства; Наполеон, и по сознанию самих французских историков, вносил этим разрушение в собственное дело. Покойный историк Шильдер , приведя немало свидетельств крайне скептического отношения А. к Наполеону даже в дни Тильзита, склонялся, однако, к заключению, что А. искренно решился следовать новой системе. После обнародования новых документов (великим князем Николаем Михайловичем ) возможно утверждать противное: подписывая Тильзитский мир, А. выгадывал время, чтобы иметь возможность подготовиться к новой войне. Ему не оставалось делать ничего другого. Он встретился с Наполеоном и одержал блестящую дипломатическую победу. Тильзитский мир поэтому кульминационный пункт в жизни А., необыкновенный подъем его духовного развития, остальное уже следствия, вытекавшие отсюда при ослабевавшем уже настроении. Особенно рельефным становится его образ по сравнению, с одной стороны, с Наполеоном, с другой - со всем русским обществом. Он постоянно задает Наполеону вопросы, когда же и как оба императора будут действовать в Турции? По мере того, как Наполеон все больше запутывался в Испании, А. начал обращаться к нему с робкими сначала намеками о польских делах и в пользу несчастного прусского короля. Русское общество не сочувствовало союзу с Наполеоном; государя жалели, над ним смеялись, даже болтали, кем бы заменить его. Высшее общество не хотело ´знать´ Савари и Коленкура и даже с этой, чисто внешней, стороны создавало много хлопот государю. Объявление войны Англии, соблюдение континентальной системы пагубно отражалось на России в экономическом отношении: сокращение вывоза хлеба и леса особенно чувствительно было землевладельцам, прекращением морской торговли тяготилось купечество, вздорожание привычных уже товаров (кофе, вино), привозимых из Англии, упадок курса и общая дороговизна угнетали служащее сословие. Государь и народ не понимали друг друга. Не отказываясь от своих принципов, А. счел нужным ввести строгое и крепкое управление. Военным министром вместо Вязьмитинова был назначен граф Аракчеев, влияние которого сразу стало заметно на всем управлении; вне сомнения, А. поставил рядом с собою это ´пугало престрашное´ ввиду внутреннего брожения. Иностранные дела, больше номинально, вверены были Н.П. Румянцеву , одному из немногих сторонников союза с Францией; кн. А.Б. Куракин занял место Кочубея. Волнение общества по поводу союза с Наполеоном достигло апогея перед поездкой государя в Эрфурт. Князь Чарторыйский снова считал себя вправе давать А. советы; более сильное впечатление должно было произвести на А. письмо императрицы Марии Федоровны, заклинавшей сына не ездить в Эрфурт, ´не преклонять добровольно чела своего, украшенного прекраснейшим из венцов, перед кумиром, проклятым настоящим и грядущим поколениями´. В Эрфурте (1808) Россия особою конвенцией обязалась содействовать видам Франции в Австрии, за что Наполеон признавал присоединение Молдавии и Валахии к России; но уже тогда было заметно, что союз почти разрушается. К числу последствий Тильзитского мира принадлежало объявление Россией войны Швеции (1808) и война с Австрией (1809). Война со Швецией кончилась присоединением к России по Фридрихсгамскому миру шведской Финляндии. По Фридрихсгамскому договору король шведский отказался навсегда от своих прав в Финляндии и признал, что она будет ´состоять в собственности и державном обладании Империи Российской´; попытка шведских уполномоченных внести в договор определение прав и привилегий финнов была отклонена. Таким образом Фридрихсгамский договор обеспечил Россию от возможности внешнего вмешательства в русско-финляндские отношения. Еще раньше, чем заключен был этот договор, А. обещал населению Финляндии сохранение старинных его прав, управления, религии; он лично открыл и закрыл созванный им сейм в Борго, на котором подтвердил обещание сохранения финляндской конституции. Не подлежит сомнению, что население Финляндии после этого определяло свои отношения к России на основании акта в Борго, и А. во всю свою жизнь ни разу не показал, что считает себя свободным от обязательств, данных в Борго. Войны со Швецией А. не хотел, она была начата по весьма настойчивым указаниям Наполеона. А. уговаривал Густава IV Адольфа, женатого на сестре Елизаветы Алексеевны, вчерашнего союзника России, примириться с Наполеоном, чтобы избежать неприятной и крайне непопулярной войны; когда это не удалось, А. сделал все от него зависевшее, чтобы не подражать Наполеону и не казаться таким же хищником, хотя бы и поневоле. Поэтому он старался придать присоединению Финляндии характер добровольного подчинения ему финнов. В глазах А. это было вдвойне выгодно: добровольное присоединение позволяло России не опасаться восстания вновь завоеванного края, столь близкого к столице, а самое присоединение было важно уже потому, что тогдашняя Россия не насчитывала и 40 миллионов жителей, а между тем А. готовился к войне с Наполеоном. Вновь вступив в 1809 году в переписку с Чарторыйским о восстановлении Польши и соединении ее с Россией, А. мог ссылаться теперь на наглядный пример того, что страны, вошедшие в состав России, могут спокойно и счастливо развиваться. А. хотел, чтобы в Финляндии действовала конституция; он не желал подчинять Финляндию русскому управлению и лично вычеркнул ту статью проекта положения, которою предполагалось обязать генерал-губернатора сноситься с министрами по делам Великого Княжества. Ни в учреждении государственного совета 1810 года, ни в учреждении министерств нет и намека, чтобы туда должны были или могли поступать финляндские дела; А. приказал докладывать их лично ему, для чего впоследствии и была учреждена должность статс-секретаря по финляндским делам и особая комиссия. Государю была известна нелюбовь финнов к русским, но он надеялся, что неприязненные чувства со временем сгладятся, когда финны увидят, что подчинение России принесло им одно благо. Он не возложил на Финляндию тех тягостей, которые несла Россия; идея равномерного обложения не была им усвоена; до известной степени оправданием ему может служить то, что со времени Петра, а то и раньше, окраины обыкновенно ставились в привилегированное положение. Рассчитывая и России дать конституцию, А. предполагал, что оба народа, по-соседски, дружественно, будут свободно развиваться. Вина А. не в том, что он дал Финляндии, а в том, что он не дал того же России; этим он существенно нарушил равновесие между отдельными частями государства; рядом стали свободный народ, действовавший через своих законных представителей, и народ не свободный, именем которого говорили и действовали очень многие без всякого на то права. В соединении со вновь приобретенной Финляндией Старой Финляндии, т. е. завоеваний Петра Великого и Елизаветы Петровны, А. и его окружающие видели не отторжение земель от России, а скорее простое перечисление из одного генерал-губернаторства в другое. В политике А. заметно отсутствие правильного представления о ´народности´, свойственное почти всем воспитанным на философии XVIII века. За верхним слоем: в Финляндии - шведами, в Прибалтийском крае - немцами, в Западной Руси - поляками, А. не различал собственно народа: в Финляндии - финнов, в Прибалтике - эстов и латышей, в западных губерниях русского населения, и потому понимание им блага этих окраин было очень поверхностно. Войну с Австрией (в 1809 году) А. вел не серьезно, и Наполеон ясно видел, как мало он может полагаться на А. Впрочем, по Шенбруннскому миру Россия получила от Австрии Тарнопольскую область, но к герцогству Варшавскому от Австрии же отошла территория, в два раза большая. Намереваясь дать России либеральные установления, А., в глуши своего кабинета, в доверительных беседах со Сперанским, обдумывал план общей реформы, которая должна была обновить Россию от дворца до последней хижины. Сперанский ´нашел в разуме и сердце государя веру в достоинство человеческой природы, в высокое ее предназначение, в закон всеобщей любви, яко единый источник бытия, порядка, счастья, всего изящного, высокого´. Сперанским и был выработан ´План всеобщего образования России´. В настоящее время представляется возможным установить полную преемственность плана Сперанского по отношению к замыслам неофициального комитета; это позволяет считать А. в гораздо большей степени автором плана, чем это представлялось раньше. Сперанский только развивал, а иногда и просто повторял мысли А. Цель ´Плана´ та же, что и прежде: ввести законность в русскую жизнь; средства те же - реорганизация общества и управления, дарование гражданам гарантий и законченные политические реформы. Оттого и в плане взаимные отношения державной власти и новых политических установлений определены ясно. Недостаток ´Плана´ тот же, что и в проектах неофициального комитета: необыкновенные размеры задуманного преобразования, предполагающего новую организацию сословий, совершенное видоизменение крепостного сословия, новое административное разделение России, полное переустройство гражданских и судебных установлений Империи и, в заключение, политическую реформу. Представляя свой план в октябре 1809 года, Сперанский рассчитывал, что уже осенью 1811 года Россия вступит в новое политическое бытие. Из этого плана осуществлено было очень немногое, да и то, что было осуществлено, оказалось в старой обстановке совсем не таким, каким было бы в новой. Государственный совет, преобразованный из непременного совета, должен был обсуждать законы до внесения их в государственную думу; на деле государственный совет образовал учреждение, в котором в последней инстанции рассматривались проекты законов и уставов. Министерства, в точном смысле этого слова, созданы в России не реформою 1802 года, а Сперанским. Распределение дел по отдельным министерствам и, главное, внутренняя организация министерств проведены были очень точно и ясно, так что эти учреждения могли с лета 1811 года сразу правильно функционировать на новых началах. Проводя в жизнь единоличное управление в административных органах, составитель плана имел ввиду установление действительной ответственности министров пред государственной думой; но так как последняя не была осуществлена, то в результате получилось лишь, с одной стороны, улучшение правительственного механизма, с другой - еще большее против 1802 года развитие министерского самовластия. Составление свода законов подвигалось вперед медленно и неправильно. Финансы государственные, расстроенные продолжительными войнами, предполагалось быстро поправить огромным выпуском ассигнаций; вместо этого в 1812 году наступил кризис, и курс ассигнаций упал с 50 копеек серебром до 25, а местами даже до 20 - 19 копеек серебром. Отдельные мероприятия государя (указы 3 апреля и 6 августа 1809 года) возбуждали в обществе сильное раздражение. В начале 1812 года создалась чрезвычайно напряженная атмосфера. Все чего-то ждали, чего-то опасались; инстинктивный страх обуял как общество, так и народ. С 1811 года А. стал говорить своей супруге после обычного посещения 11 марта гробницы отца в Петропавловской крепости: ´где-то в этот день мы будем в будущем году´. Страх перед Наполеоном, недовольство преобразованиями, молва о грядущих реформах, делали общество и даже государственных людей слишком нервными. Неискренняя внешняя политика - а открытой она не могла быть - государя, официальный язык того времени, далекий от объективности, всегда все преувеличивавший, - все это создавало взаимное недоверие и непонимание. До чего доходила всеобщая подозрительность, видно из того, что близкие к А. люди указывали ему на двор великой княгини Екатерины Павловны как на гнездо интриги; другие глубокомысленно рассуждали, отчего родившийся в 1811 году Петр Георгиевич, сын принца Георгия Ольденбургского и великой княгини Екатерины Павловны, крещен по лютеранскому обряду, а не по православному, как бы следовало по закону, незадолго перед тем изданному. Учреждение государственного совета понято было некоторыми как ограничение самодержавной власти, на что одни негодовали, а другие, напротив, радовались и думали воспользоваться создавшимся положением для противодействия планам А. Резкое столкновение в совете произошло по вопросу, в то время чрезвычайно важному, о том, как содержать армию, собранную против Наполеона. Ввиду полного недостатка в средствах казначейства правительство предполагало возложить содержание армии на земли, на население, т. е. дать армии право забирать провиант и фураж, выдавая владельцам квитанции, по которым впоследствии можно было бы произвести расчет. В совете, после возражения Мордвинова, мера эта не прошла (позже она была осуществлена через комитет министров). Тогда стали приписывать А. раскаяние в том, что учрежден государственный совет. Широко распространено было мнение, что Сперанский своими проектами нарочно возбуждал общественное мнение против А. Сверх того, А. узнал об оскорбительных отзывах о нем Сперанского, остротах и каламбурах на его счет. Такого поведения государь не прощал и людям, гораздо более знатным по происхождению, чем Сперанский, на которого А. смотрел как на свою креатуру. Сперанский был выслан из Петербурга 17 марта 1812 года. Отставка и высылка Сперанского вызвали в обществе довольно шумное удовольствие; широко распространилась легенда об измене Сперанского. А. ничего не сделал для того, чтобы снять несправедливое обвинение со своего недавнего любимца. По окончании войны с Австрией несогласия между противниками быстро росли; война казалась неизбежной всем, сколько-нибудь посвященным в тайны тогдашних отношений. Все сводилось, в сущности, к одному капитальному вопросу: кому из двух - А. или Наполеону - должна принадлежать гегемония в Европе. В Париж, по мысли Сперанского, отправился К.В. Нессельроде , тогда молодой человек. Миссия его была очень щекотливая: государь не вполне доверял способностям канцлера своего Румянцева и посла в Париже, князя А.Б. Куракина; для непосредственных переговоров с Наполеоном был послан Нессельроде. В целом ряде писем (с марта 1810 года по сентябрь 1811 года) Нессельроде неизменно указывает на неизбежность войны именно в 1812 году и настойчиво советует как можно скорее помириться с Турцией, чтобы иметь свободные руки. Желание Наполеона вступить в брак с сестрой А., Анной Павловной , было искусно отклонено. Он женился на Марии-Луизе, дочери императора австрийского. В августе 1811 года Наполеон уже сделал русскому послу в Париже сцену, которая с его стороны обычно служила признаком близкого разрыва. Обе стороны начали стягивать свои войска к границе. А. придавал большое значение польской армии, предполагая, что она-то и даст перевес той стороне, к которой присоединится; но попытка его привлечь на свою сторону поляков разбилась о холодные ответы князя А. Чарторыйского. Счастливее был А. в сношениях с Швецией и Англией. Австрия и Пруссия присоединились к Наполеону; А., впрочем, рассчитывал, что войска обеих немецких держав будут лишь фиктивно действовать против России. Наибольшим облегчением для А. было заключение мира с Портой (16 мая 1812), по которому Бессарабия по р. Прут отходила к России. 12 июня французы перешли р. Неман. А. дал знаменитый обет: ´не положу оружия, доколе ни единого неприятельского войска не останется в царстве моем´. С самого начала военных действий обнаружилась и полная непригодность выработанного (генералом Пфулем ) плана, и та дезорганизация, которую присутствие государя с его квартирой вносили в армию. По совету Аракчеева, Балашова и Шишкова , А. покинул армию и поехал через Смоленск в Москву. Настроение общества и народа должно было сторицей вознаградить А. за испытанные им неудачи: он увидел много доказательств патриотизма, большую готовность жертвовать собою и своим имуществом. Смоленское дворянство предложило государю 20 тысяч рекрутов, московское - 80 тысяч человек и 3 миллиона рублей; купечество московское до 10 миллионов рублей, хотя администрация всемерно старалась овладеть народным движением и удержать его в разрешенных ею границах (Растопчин , Балашов). Были, наконец, рассуждавшие вслух на тему, что Александру не справиться с таким гениальным вождем, как Наполеон; были и такие, которые намеревались задать государю ряд вопросов о численности и расположении наших войск. Большинство, однако, приветствовало государя в надежде на скорую и решительную победу: после похода Карла XII русские не допускали мысли, что враг осмелится приблизиться к Москве. Поэтому там спокойно толковали о войне, собирали пожертвования, щипали корпию, острили, проектировали полки амазонок. Непрерывное отступление армии быстро изменило настроение: воинственность сменилась страхом, веселость и смех - молитвенным настроением, возбуждение - унынием. Помещики боялись крепостных, которым Наполеон сулил свободу. Во главе управления России стал, на время войны, комитет министров, по этому случаю получивший особую организацию (20 марта 1812). Председателем комитета министров был назначен граф Н.И. Салтыков, получивший от государя самые широкие полномочия; без преувеличения можно сказать, что Салтыков с управляющими делами комитета министров правил Россией с 1812 по 1813 годы. Задачи комитета были необыкновенно широки: военное дело поглотило все его внимание; укомплектование армии рекрутами, снабжение ее одеждой, обувью, провиантом, при крайнем недостатке средств государственного казначейства, составляло трудную задачу. Пострадавшие от неприятельского нашествия губернии требовали самого внимательного попечения и опять-таки денежной помощи; к неизбежному во время войны распространению болезней присоединилась еще чума, проникшая в наши южные губернии; нелегко было прокормить голодное население пострадавших губерний, а на руках еще была масса военнопленных, которых надо было содержать под присмотром. Местами напуганное неудачами население легко поддавалось слухам, например, о том, что поляки образовали заговор в пользу французов и собираются перерезать русское население в западных губерниях; там уверенно говорили о возвращении французов: ´древо, насажденное Наполеоном, скоро принесет плоды´. Многие ополчения взяты были дворянством на свое содержание сначала на три месяца; прошел этот срок - ополчения не были распущены, и пришлось добровольное пожертвование обратить в обязательный налог на 1813 год. Этот налог, как экстренный сбор, был взыскан с 14 губерний, не поставивших ополченцев. Осторожный и компетентный в данном случае судья, министр Гурьев , полагал, что ´по весьма умеренному исчислению, Россия ополчениями, наборами, воинскими требованиями, нарядами и пожертвованиями дала государству свыше 200 миллионов рублей. В 1811 году доходы государства равнялись 280 миллионам рублей, а в 1812 году они, по предварительной смете, были определены в 303 миллиона; затем дополнительная смета (возвышение налогов) дала 72 миллиона рублей, да пожертвованиями, по вышеуказанному мнению Гурьева, народ дал государству около 200 миллионов рублей, всего, стало быть, 575 миллионов рублей, вдвое больше против 1811 года. Затем масса расходов не поддается исчислению: обязанность доставлять подводы для подвоза провианта к армии тяжелым бременем лежала на населении. Крестьянам приходилось нанимать подрядчиков; подрядчики везли, но лошади у них падали, гонщики разбегались. Много заготовленного провианта было невозможно доставить, и он сгнил без пользы. Были губернии, где в течение пяти лет население должно было отдавать весь свой хлеб войску. Не удивительно поэтому, что 1812 год считают эпохой, с которой началось разорение и обнищание России. Когда в 1820 - 22 годах разразился в России сильный голод, последствие неурожая, то исходной точкой обеднения помещичьего класса указывали именно 1812 год, и притом не только по отношению к Белорусским губерниям, но и к Черниговской, к Полтавской. Представителям местной власти приходилось действовать в необычной обстановке; к ним предъявлялись самые разнообразные, противоречивые требования, шедшие то из Петербурга, то, при крайней затруднительности сообщений, даже отрезанности некоторых губерний, - непосредственно из армии. Назначены были генерал-губернаторы в другие губернии - сенаторы; в общем порядок был везде сохранен. Более всего и власти, и дворянство страшились крестьян; очень многие думали, что русский народ охотно примет свободу от крепостного состояния из рук Наполеона. За исключением весьма немногих случаев, сводившихся к весьма обыкновенному неповиновению помещикам, этого не произошло, и в конце 1812 года некоторым помещикам казалось, что отношения помещиков и крестьян утвердились (Тургенев ). В деле сохранения порядка победа была одержана не войсками, а самим народом. Наполеон ошибся: чем дальше он углублялся в Россию, тем единодушнее становилась нация - именно нация, которой в XVIII веке еще не было: в отношении ненависти к Наполеону и французам царило полное согласие. Во дворце, где народное настроение представлялось в несколько сентиментальном свете, были уверены, что старцы, потерявшие все, говорят: найдем средства к жизни, все лучше постыдного мира; даже женщины забывают об опасностях и боятся одного - мира! Ненадежным элементом оказались дворовые: они подслушивали разговоры господ, преувеличивали их, распускали вздорные слухи, обкрадывали господ, бежали от них и т. п. В то время рекруты вообще не очень охотно шли в войска: в усиленной степени это проявилось в 1811 году - пришлось даже набор назначить не летом, когда крестьянам было удобно прятаться в лесах, а 15 сентября; в некоторых местах оказалось чрезвычайно много ´порченых´ (отрезавших себе пальцы, растравлявших раны и т. п.); нельзя было посылать большие партии рекрутов - войска для конвоя не было, а без провожатых рекруты разбегались. В 1812 году произведено было три набора: всего взято по 20 человек с 500 душ. Немало бежало и из армии, образуя шайки мародеров; одно время думали даже о необходимости привести солдат вторично к присяге; но это предположение было отклонено как оскорбительное для большинства, которое служило верой и правдой. Брожение в армии, общий голос народа и общества заставили А. назначить главнокомандующим М.И. Кутузова. Высшие чины и офицерство армии не ограничились этим: они предложили императору (через Вильсона) удалить графа Румянцева от должности и заявили, что всякая идущая из Петербурга мысль о прекращении военных действий сочтена будет в армии не за действительное выражение воли государя, а за злоумышленное иностранное внушение. А. был до глубины души возмущен этим, решительно отверг требования отставки Румянцева и вновь подтвердил свое непоколебимое решение воевать: ´лучше отращу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири´. Между тем, армия отступала, отступила и с Бородинского поля, оставила Москву, немедленно занятую неприятелем. Паника распространялась. Страх проник, наконец, и во дворец; императрица Мария Федоровна, Константин Павлович, Румянцев и Аракчеев громко говорили о необходимости мира; Петербург спешно приготовлялся к вывозу всего ценного. После Клястицкой победы кн. Витгенштейна Петербург вздохнул свободнее; эта победа, сама по себе совсем не важная, надолго покрыла лаврами ее героя - весьма посредственного генерала. Двигаясь в глубь России, занимая старинную ее столицу, Наполеон рассчитывал прежде всего на моральный эффект, но вызвал только жажду мести. Во дворце императора поддерживала императрица Елизавета Алексеевна, которая стояла в это время к нему всего ближе; с этого времени началось снова некоторое сближение между А. и его супругой. После 6 октября (Тарутинский бой) обстоятельства круто изменились. 14 октября Наполеон начал отступление: неудача похода выяснилась. Хотя Кутузов, отчасти по стратегическим, отчасти по своим политическим соображениям, преследовал наполеоновскую армию недостаточно решительно, но лишь самые жалкие остатки ее достигли русской границы. Теперь поднимался вопрос, продолжать ли войну, или заключить почетный мир с Францией? Мнения разделились: восторжествовало то, по которому заключить тогда же мир с Наполеоном значило бы отказаться от всех понесенных жертв. А. был душою составившейся в 1813 году коалиции против Наполеона. Много раз особые личные свойства русского монарха спасали общее дело; большой дипломатический талант императора развился вполне; по признанию историков, проявились и военные его дарования. 19 марта 1814 года А. и прусский король вступили в Париж. Победа над Наполеоном не завершила дела. Для осуществления своих планов А. пришлось вести долгую дипломатическую кампанию со своими союзниками, пришлось делить добычу. Во время своего пребывания во Франции в 1814 году А. безусловно проводит свои прежние идеи: по отношению к Европе, особенно к Франции, он желает только обеспечить мир; внутреннего устройства ее он не хочет касаться, полагая, что либеральные учреждения, развитие и распространение либеральных идей - лучшее средство для процветания страны. Вознаграждением России государь считал восстановление Польши, соединенной унией с Россией. Он громко выражал уверенность, что крепостное право будет уничтожено еще в его царствование. Если бы программа А. была исполнена - это вознаградило бы Россию за все ее жертвы. С самим А. в это время происходит перемена. От природы мягкий, вдумчивый и мечтательный, он, казалось бы, должен был быть человеком религиозным; но до 1812 года эта сторона его жизни оставалась как бы заглушенной. В свое время он получил религиозное образование от человека (протоиерей Самборский), который всем складом своей души мог пробудить в своем воспитаннике религиозные чувства. Это, однако, не было заметно: А. ходил в церковь, исполнял церковные обряды, говорил и писал иногда о Промысле, о Провидении и только. Одним из последствий войны 1812 года было пробуждение в светском обществе религиозности на смену поверхностному материализму и ´вольтерианству´ второй половины XVIII века. А. также стал искать в религии поддержку и утешение. С лета 1812 года совпадение обстоятельств он стал объяснять вмешательством иногда Божественной воли. Разочаровавшись вполне в окружавших его, в Кутузове и Барклае не меньше, чем в других, обманувшись столько раз в своих расчетах и надеждах на силы человеческие, А., не приписывая конечного успеха себе, видел в гибели Наполеона непосредственную руку Божию. С лета 1812 года он стал ежедневно читать Библию, иногда вместе с императрицей; медаль, выбитая в память двенадцатого года, имела надпись: ´не нам, не нам, а имени Твоему´. Обет, данный А. выстроить в Москве храм Христа Спасителя, широкое гостеприимство, оказанное государем английскому библейскому обществу, несколько раньше сношения с масонами: вот первые показатели нового настроения А. В Париже государь пожелал непременно говеть; увидел особое указание свыше и в том, что случайно нашлась там православная церковь в этом городе. В первый день Пасхи, 29 марта 1814 года, в Париже, на том месте, где пал ´добрый и кроткий Людовик XVI´, устроен был амвон, и совершено торжественное богослужение в присутствии царя и всех русских войск. ´Сыны холодной отчизны Севера по неисповедимой воле Провидения принесли очистительную молитву за жертву народного буйства; русский царь, по ритуалу православному, всенародно молился вместе с своим народом и тем как бы очищал окровавленное место пораженной царственной крови´ - так писал А. об этом событии. Сначала религиозное настроение еще уживалось с либеральными идеями, но А. уже кажется, что он - орудие Промысла. Робкий, неуверенный в себе, А. избрал систему действий, в которую он верил; в годину несчастья он имел мужество отстаивать свою систему при самых неблагоприятных обстоятельствах. Если бы он теперь перенес свое счастье, как раньше переносил несчастье, он дал бы порабощенной Европе и России свободу; освободительная война освежила и укрепила бы Россию. Скоро, однако, стало заметно, что А. - ум блестящий, но не глубокий и не самостоятельный. С 1814 года начинается постепенное падение А. На Венском конгрессе А. усиленно проводил свою программу, но в действиях его в Вене с прежними политическими идеями уже переплетаются начала религиозные. На свои отношения к государям, тем более к Меттерниху, Талейрану, А. смотрел с всепрощающей христианской точки зрения; но как государь, он не имел права предавать забвению такие факты, как договор, заключенный против него (в феврале 1815) Австрией, Англией и Францией. Он мог настоять на присоединении к России всего Варшавского герцогства; между тем он согласился на компромисс, довольствуясь присоединением теперешнего Царства Польского, и уступая Австрии Тарнопольскую область. Кратковременное торжество Наполеона во время ста дней было очень мучительно для А. До тех пор он верил, что свободный народ свободно призвал Бурбонов; отныне эти иллюзии были разрушены, и ему пришлось поддерживать Бурбонов грубой силой. Во время второго похода в Париже А. сблизился с известной баронессой Ю. Криденер. Прожитое с его скорбями, горестями и радостями стало для А. греховным. Ему казалось, что снисходительность его порождает распущенность, а за нею и другие пороки. Во время вторичного пребывания в Париже русские войска неоднократно испытывали на себе гнев государя. Он безмолвствовал при начавшихся казнях ´белого террора´. В таком настроении А. пожелал, чтобы народы увидели, как государи принимают верховную власть от Бога. Проект акта, известного под названием Священного союза, составлен был самим А., при участии Стурдзы и Каподистрии , и был показан госпоже Криденер. Государи, приступавшие к этому акту, обязывались и во взаимных отношениях, и в управлении подданными руководствоваться заповедями Св. Евангелия; оно должно было непосредственно во всем управлять царями и их действиями. Дальнейшая политика А., внешняя и внутренняя, есть попытка приложения к жизни начал, возвещенных актом Священного союза. В 1815 году А. возвратился в Россию, куда он приезжал еще в 1814 году, но ненадолго. Немногие понимали, что подъем и сильные ощущения не продолжительны; что за днями, полными одушевления, днями великих событий, потянется длинная цепь вялых, холодных дней... В русских сердцах поднимался вопрос, что же даст государь России? После Петра А. был первый русский царь, ездивший за границу. Теперь наро

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Биографический словарь

Александр I (часть 1)

— Император Всероссийский, старший сын Цесаревича Павла Петровича и Великой Княгини Марии Феодоровны (принцессы Виртембергской), род. в С.-Петербурге, в Зимнем дворце, 12-го декабря 1777 года; 28-го сентября 1793 года вступил в брак с Баденской принцессой Луизой-Марией-Августой, нареченной при святом миропомазании Елисаветой Алексеевной; Наследником Цесаревичем сделался 6-го ноября 1796 года; вступил на престол 12-го марта 1801 года; скончался в Таганроге 19-го ноября 1825 года; имел двух дочерей: 1) Марию Александровну, родившуюся 8-го мая 1799 года и скончавшуюся 27-го июля 1800 года, и 2) Елисавету Александровну, род. 3-го ноября 1806 года и скончавшуюся 30-го апреля 1808 года.

Великий Князь Александр Павлович (1777—1796).

После тревожных сентябрьских дней 1777 года, когда небывалое в летописях Петербурга наводнение грозило столице гибелью, настало для Императрицы Екатерины радостное событие. В понедельник, 12-го декабря, в девять и три четверти часа утра, Великая Княгиня Мария Феодоровна разрешилась от бремени сыном, которому дано, по желанию Императрицы, имя Александра, в честь Александра Невского, святого народного для России и для Петербурга в особенности. Династия, наконец, упрочилась, а вместе с тем для Императрицы представлялась в будущем возможность назначить себе наследника по сердцу. Крещение Александра Павловича совершено было 20-го декабря; восприемниками его были заочно Император Римский Иосиф II и король Прусский Фридрих Великий. Таким образом, будущий творец Священного Союза уже с колыбели связан был духовным родством с венценосцами Австрии и Пруссии. Затем начался целый ряд великолепных придворных и народных празднеств, данных Императрицей и ее вельможами. "До поста осталось каких-нибудь две недели, — писала в феврале 1777 года Екатерина Гримму, — и между тем у нас будет одиннадцать маскарадов, не считая обедов и ужинов, на которые я приглашена. Опасаясь умереть, я заказала вчера свою эпитафию".

С первых же дней жизни Великого Князя Александра Павловича державная бабка всецело предалась мысли воспитать продолжателя великих дел ее славного царствования, называя его в своей переписке будущим венценосцем (porteur de couronne en herbe). Признавая сына и невестку неспособными воспитать будущего русского Государя, Екатерина, как глава Императорского дома, считала свои правом и обязанностью взять на себя заботы по его воспитанию, в надежде видеть в нем впоследствии воплощение лучших своих дум и стремлений. Она лелеяла его детство, назначала ему наставников и руководила его учением, сосредоточивая на нем самую горячую нежность, заботливость и никогда не теряемый из виду династический интерес.

Александр Павлович в первые годы его младенчества был вверен попечению генеральши Софии Ивановны Бенкендорф (урожденной Левенштерн), вдове Ревельского коменданта. Выбор няни был весьма удачен. Эго была жена первого камердинера Великого Князя: Прасковья Ивановна Гесслер, родом англичанка, женщина редких достоинств; она передала хорошие привычки и наклонности своему питомцу, который приобрел от нее любовь к порядку, простоте и опрятности, и навсегда сохранил к ней благоговейное уважение. Екатерина также отзывалась с большим уважением о г-же Гесслер; восхваляя в 1793 году физическое и моральное воспитание Великого Князя Александра, Императрица сказала своему секретарю Храповицкому: "Если у него родится сын и той же англичанкой так же семь лет воспитан будет, то наследие престола Российского утверждено на сто лет. Какая разность между воспитанием его и отцовским".

Екатерина приступила к делу физического воспитания своего внука во всеоружии научных знаний и опытности, и оно не оставляло желать ничего лучшего. Прежде всего Императрица позаботилась о том, чтобы закалить здоровье своего внука. "Как только господин Александр родился, — писала Екатерина в 1778 году шведскому королю Густаву III, — я взяла его на руки, и после того как его вымыли, унесли в другую комнату, где и положили на большую подушку. Его обвернули очень легко, и я не допустила чтобы его спеленали иначе как посылаемая при сем кукла. Когда это было сделано, то господина Александра положили в ту корзину, где кукла, чтобы женщина, при нем находившаяся, не имела никакого искушения его укачивать: эту корзину поставили за ширмами на канапе. Убранный таким образом господин Александр был передан генеральше Бенкендорф; в кормилицы ему была назначена жена молодца садовника из Царского Села, и после крещения своего он был перенесен на половину его матери, в назначенную для него комнату. Это — обширная комната, посреди которой расположен на четырех столбах и прикреплен к потолку балдахин, и занавесы, под которыми поставлена кровать господина Александра, окружены балюстрадой, вышиною по локоть; постель кормилицы за спинкой балдахина. Комната обширна, для того чтобы воздух в ней был лучше; балдахин посреди комнаты, против окон, для того чтобы воздух мог обращаться свободнее вокруг балдахина и занавесок. Балюстрада препятствует приближаться к постели ребенка многим особам за раз; скопление народа в комнате избегается и не зажигается более двух свечей, чтобы воздух вокруг него не был слишком душным; маленькая кровать господина Александра, так как он не знает ни люльки, ни укачивания, — железная без полога; он спит на кожаном матрасе, покрытом простыней, у него есть подушечка и легкое английское одеяло; всякие оглушительные заигрывания с ним избегаются, но в комнате всегда говорят громко, даже во время его сна. Тщательно следят, чтобы термометр в его комнате не подымался никогда свыше 14 или 15 градусов тепла. Каждый день, когда выметают в его комнате, ребенка выносят в другую комнату, а в спальне его открывают окна для возобновления воздуха; когда комната согреется, господина Александра снова приносят в его комнату. С самого рождения его приучили к ежедневному обмыванию в ванне, если он здоров... Как скоро только весною воздух сделался сносным, то сняли чепчик с головы господина Александра и вынесли его на воздух; мало-помалу приучили его сидеть на траве и на песке безразлично, и даже спать тут несколько часов в хорошую погоду, в тени, защищенный от солнца. Тогда кладут его на подушку, и он отлично отдыхает таким образом. Он не знает и не терпит на ножках чулок и на него не надевают ничего такого, что могло бы малейше стеснять его в какой-нибудь части тела. Когда ему минуло четыре месяца, то чтобы его поменьше носили на руках, я дала ему ковер... который расстилается в его комнате... здесь-то он барахтается, так что весело смотреть. Любимое платьице его, это — очень коротенькая рубашечка и маленький вязаный очень широкий жилетик; когда его выносят гулять, то сверх этого надевают на него легкое полотняное или тафтяное платьице. Он не знает простуды".

В заключение Екатерина говорит, что Александр полон, велик, здоров и очень весел, и не кричит почти никогда (il est gros, grand, bien portant et fort gai, et ne criant presque jamais).

Из этих строк очевидно, с какой любовью и заботливостью с самого рождения своего старшего внука Екатерина входила во все подробности физического воспитания Александра, направляя его самым рациональным образом.

Не долго Александр Павлович оставался одиноким без товарища. Екатерина с нетерпением поджидала появления второго внука; "мне все равно, — говорила она, — будут ли у Александра сестры, но ему нужен младший брат". Желания Императрицы вскоре осуществились: 27-го апреля 1779 года у Марии Феодоровны родился второй сын. "Этот чудак, — писала Екатерина Гримму, — заставлял ожидать себя с половины марта и, двинувшись наконец в путь, упал на нас как град в полтора часа... но этот слабее брата и при малейшем холоде прячет нос в пеленки". В это время Екатерина задумала уже знаменитый греческий проект, и потому при крещении дано ему имя Константин. "У меня спросили, — писала по этому поводу Екатерина, — кому быть восприемником. Всего бы лучше любезнейшему другу моему Абдул-Гамиду, — отвечала я; но так как турку нельзя крестить христианина, то, по крайней мере, сделаем ему честь и назовем младенца Константином... И вот я справа с Александром, а слева с Константином".

Второй внук также поступил на ближайшее попечение бабушки и, следовательно, к нему применили тот же метод физического воспитания, как и к Александру. С тех же пор, как братья могли предаться совместно своим детским играм, они, по желанию Екатерины, остались неразлучными.

Воспитание Великого Князя Александра Императрица старалась поставить на высоту современных ей педагогических требований.

Попечителем при обоих Великих Князьях Александре и Константине Павловичах Екатерина назначила генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова. Это был ловкий, но ограниченный царедворец, весьма твердо знавший придворную науку. Отличительной чертой его характера была угодливость. По грубому выражению одного из сотрудников Салтыкова по воспитанию, Александра Павловича, Массона, его главным делом при Великих Князьях было предохранить их от сквозного ветра и засорения желудка. Наружность его была не привлекательная. Современник изображает его человеком небольшого роста, с огромной головой, невзрачным и неуклюжим, тщедушным, хворым, с постоянной гримасою на лице. Нельзя предположить, чтобы Екатерина придавала какое либо особое значение воспитательным качествам Салтыкова; выбор ее был, вероятно, вызван тем обстоятельством, что Салтыков был в милости у великокняжеской четы, заведуя их двором уже 10 лет (с 1773 года). Екатерина не могла не заметить искусства, с которым пробирался Салтыков между подводными камнями, которыми усеяна была дорога между большим и малым дворами. Говорят, что при этом случае он умел умерять выражение неудовольствия, которое ему поручалось передать, а с другой стороны — смягчал и ответы сына, докладывая о них матери так, что обе враждующие стороны оставались им довольны. Вообще Салтыкову предназначалась роль ширмы, за которой скрывалась венценосная бабушка. Притом, нельзя упустить из виду еще и то обстоятельство, что Екатерина могла положиться на эту ширму, а этим свойством Салтыкова нельзя было пренебрегать при существовавшей тогда обстановке придворной жизни.

Императрица продолжала по-прежнему лично входить во все подробности воспитания своих внуков. Это видно из подробного наставления о воспитании Великих Князей, написанного Екатериною для Салтыкова и врученного ему 13-го марта 1784 года при особом рескрипте. В этом рескрипте Императрица говорит: "Богу благодарение! Неоспоримо, что природное сложение Их Высочеств, здоровье их и качества души и ума соответствуют в полной и редкой мере принятому об них попечению. Старшему приспело уже время перейти из присмотра младенчеству сродственного, в руководство отроку отродию его приличное. Брать его по привычке и горячей любви между ними, да будет неразлучен со старшим братом, которого пример ему нужен и полезен". Затем Екатерина переходит к самому Салтыкову, мотивируя свой выбор следующим образом: "В главные приставники над воспитанием искали мы особу добронравную, поведения основанного на здравом рассудке и честности, и который с детьми умел бы обходиться приятно и ласково. Уверены мы, что вы, соединяя в себе сии качества, ревность ваша к добру и испытанную вашу честность употребите в служении, в котором по великой его важности будете руководимы единственно нами во всех случаях".

В марте 1785 года, Екатерина сообщает в следующих выражениях известие о мероприятиях своих по воспитанию внуков: "Господа Александр и Константин между тем перешли в мужские руки и в их воспитании установлены неизменные правила (leur éducation а reçu des règles immuables); но они все-таки приходят прыгать вокруг меня и мы сохраняем прежний тон, смею утверждать, что эти дети подают очень великие надежды (j´ose affirmer que ce sont des enfants de la plus grande espérance)".

Назначив верного человека главным приставником при внуках, Екатерина озаботилась приисканием способного исполнителя своих педагогических предначертаний. Выбор ее остановился на швейцарском гражданине Лагарпе; это был человек, преисполненный гуманными взглядами философов 18-го века, неподкупной честности и независимого характера.

Выбор Лагарпа состоялся при следующих обстоятельствах: в 1782 году Лагарп был избран Гриммом, чтобы сопутствовать в Италии брату фаворита Александра Дмитриевича Ланского. Ум и здравый смысл Лагарпа, по отзыву Екатерины, очаровал присутствующих и отсутствующих, и Императрица пожелала, чтобы он сопровождал порученного его попечению молодого человека до Петербурга. Путешественники прибили в Петербург в начале 1783 года и Лагарп назначен состоять кавалером при Великих Князьях; назначение его совпало с переходом их от женского надзора к мужскому. Преподавание Лагарпа началось с французского языка. 10-го июня 1784 года Лагарп представил Императрице обширную записку, как бы педагогическую исповедь, в которой изложил, какие предметы и при помощи каких пособий он может и должен преподавать Великим Князьям. Записка Лагарпа, дополняющая собою инструкцию Екатерины, и решила его судьбу. Императрица вполне одобрила записку и написала: "действительно, кто составил подобный мемуар, тот способен преподавать не только один французский язык". В следствие этого Лагарп был официально признан наставником Великих Князей с увольнением от должности кавалера.

"Провидение, по-видимому, возымело сожаление над миллионами людей, обитающих Россию",—пишет Лагарп в своих записках, отступив на этот раз от обычной скромности,—"но лишь Екатерина могла пожелать, чтобы ее внуки были воспитаны как люди".

С первых же дней появления республиканца при дворе Екатерины, он сделался задушевным другом и любимым наставником своего царственного воспитанника, проявлявшего к нему трогательную привязанность. Чувства искренней любви и благодарности к Лагарпу неизменно сохранились в сердце Александра до конца его земного поприща.—"Я вам обязан тем, что я знаю (Je vous dois le peu de ce que je sais)", писал Александр Лагарпу 16-го января 1808 года. — "Tout ce que je sais et tout ce que peut-être je vaux, c´est à M-r Laharpe que je le dois", сказал Император Александр в 1814 году, представляя Лагарпа Прусскому королю и его сыновьям. Подобный же отзыв и в ту же эпоху слышал и Михайловский-Данилевский и записал его в свой дневник: "Никто более Лагарпа, — сказал Александр, — не имел влияния на мой образ мыслей. Не было бы Лагарпа, не было бы Александра". Те же, мысли высказал Александр уже в І796 году князю Адаму Чарторижскому, отзываясь о Лагарпе, как о человеке высоких добродетелей, истинном мудреце, строгих правил, сильного характера, которому он обязан всем, что в нем есть хорошего, всем что он знает; ему в особенности, утверждал Александр, он был обязан теми началами правды и справедливости,, которые он имеет счастье носить в своем сердце, куда внедрил их его наставник. Лагарп также душевно привязался к своему даровитому ученику. По мнению его, Александр родился с самыми драгоценными задатками высоких доблестей и отличнейших дарований. "Ни для одного смертного, — сказал в 1815 году Лагарп Михайловскому-Данилевскому, — природа не была столь щедра. С самого младенчества замечал я в нем ясность и справедливость в понятиях (justesse d´idées)". Вообще и тогда еще Лагарп не мог без восхищения говорить о питомце своем.

Екатерина вполне доверяла Лагарпу и неоднократно выражала сочувствие и одобрение содержанию читанного им курса, каждый отдел которого ею тщательно просматривался. "Будьте якобинцем, республиканцем, чем вам угодно, — сказала ему однажды Екатерина, — я вижу что вы честный человек, и этого мне довольно; оставайтесь при моих внуках и ведите свое дело так же хорошо, как вели его до сих пор".

При всех своих достоинствах Лагарп не был, конечно, чужд и недостатков: он сам признавал себя идеалистом и теоретиком, знакомым более с книгами, нежели с людьми. Только впоследствии, когда, по возвращении в отечество, Лагарп столкнулся с жизнью и страстями человеческими и приобрел не достававшую ему жизненную и политическую опытность, он отказался от многих либеральных увлечений и теоретических умозаключений. В 1802 году он начал даже усматривать величайшее благо в разумном самодержавии, и в этом новом духе преподавал Александру наставления.

Современники встретили выбор главного наставника Александра не вполне сочувственно. Однажды юный Великий Князь, бросаясь на шею к Лагарпу, был осыпан пудрой с его парика — и когда Лагарп сказал: "посмотрите, любезный князь, на что вы похожи", Александр отвечал: "все равно; никто меня не осудит за то, что займу от вас". Как раз в этом и ошибся Александр. Вигель, относящийся в своих воспоминаниях вообще враждебно к преобразовательной деятельности Александра, разразился в них следующей филиппикой против Лагарпа, которая заслуживает внимания как отголосок мнения всех тогдашних приверженцев старых порядков: "Воспитание Александра, — пишет Вигель, — было одной из великих ошибок Екатерины; образование его ума поручила она женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал ее, как в день своего прибытия и который карманную республику свою поставил образцом будущему самодержцу величайшей Империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребенка. Но не разжевавши их, можно сказать, не переваривши их, призвал он их себе на память в тот день, в который начал царствовать".

Нет сомнения, что другой современник Крылов в басне: "Воспитание льва" также намекает на неправильное воспитание Александра. Орел, воспитывая львенка, обучает его, к ужасу звериного света, вить гнезда; в заключение рассказа баснописец приводит нравоучение, что важнейшая наука для царей знать свойство своего народа и выгоды земли своей.

А. С. Стурдза, консервативный образ мыслей которого достаточно известен, высказывается более снисходительно относительно Лагарпа, величая его Аристотелем новейшего Александра; он признает за ним заслугу в том, что он внушил и глубоко внедрил в сердце своего воспитанника религиозное уважение к человеческому достоинству — качество, драгоценное для Монарха вообще — и незаменимое для самодержца. ("Ce qu´il sut lui inspirer et graver profondément dans son coeur, ce fut un respect religieux pour la dignité de l´homme, qualité précieuse dans un souverain, inappréciable dans un autocrate").

Коснувшись вкратце воспитательной роли Лагарпа, необходимо сказать несколько слов и о прочих наставниках Александра.

Законоучителем и духовником, или как значится в придворных календарях того времени: наставником в христианском законе, Императрица избрала протоиерея Андрея Афанасьевича Самборского. Он занимал эту должность с 1784 года до обручения Великого Князя в 1793 году. Прекрасный выбор Екатерины не раз подвергался осуждению. Доныне историки осуждают Самборского в том, что он не умел сообщить своему царственному ученику истинного понимания духа православной церкви; на него смотрели, как на человека светского, лишенного глубокого религиозного чувства. Обвинения эти не могут быть признаны справедливыми. Неблагоприятные отзывы о Самборском отчасти вызваны были, вероятно, отзывами Императора Александра, заметившего впоследствии относительно своих юношеских религиозных чувств следующее: "Я был, как и все мои современники, не набожен". Но этот взгляд навеян позднейшими религиозными увлечениями Императора Александра, и еще вопрос была ли эта вновь обретенная набожность полезнее государству душевного настроения юношеских годов Великого Князя. Наставления Самборского преисполнены были, напротив того, истинно христианским духом; об этом свидетельствует вся переписка Самборского, и нелицеприятный суд истории должен призвать, что законоучитель, избранный Великой Екатериной, который учил Великого Князя: находить во всяком человеческом состоянии — своего ближнего, и тогда никого не обидите, и тогда исполнится закон Божий", — вне всякого сомнения, стоял вполне на высоте своего призвания. Поэтому, наперекор вышеупомянутому взгляду, позволительно, напротив того, утверждать, что именно благодаря влиянию Самборского окрепло религиозное чувство Александра Павловича. Недоброжелателей и завистников Самборского, конечно, смущало и то обстоятельство, что Императрица, во внимание к долголетнему пребыванию его за границей, разрешила ему носить светскую одежду и брить бороду. После этого легко было обвинять Андрея Афанасьевича в некотором умышленном отступлении от чистоты православия; к тому же этому бритому, образованному законоучителю поручено было преподавать Великим Князьям и английский язык — пример, едва ли не единственный в истории русской педагогии.

Обратимся теперь к второстепенным деятелям, призванным к участию в деле воспитания Великого Князя Александра. Генерал-поручик Александр Яковлевич Протасов, родственник графа Александра Романовича Воронцова, состоял при Великом Князе в звании придворного кавалера, т.е. воспитателя. Он пользовался расположением Императрицы за усердное и добросовестное исполнение своих обязанностей и, вероятно, обратил на себя ее внимание, будучи еще новгородским губернатором, твердым и человеколюбивым образом действий при усмирении взбунтовавшихся в 1783 году крестьян. Массон отзывается в своих записках о Протасове крайне неуважительно, называя его "borné, mystérieux, bigot, pusillanime". Дневные записки Протасова и переписка его свидетельствуют, что отзыв Массона не может быть признан справедливым. Из записок Протасова видно, что он, как верный сын православной церкви и строгий хранитель дворянских преданий и сложившихся форм русской общественной жизни, не сходился в политических взглядах с Лагарпом; он называл его "человеком, любящим народное правление", хотя, впрочем, с честнейшими намерениями. Свободомыслие Лагарпа признавалось Протасовым опасным и вредным для Великого Князя. В одном только деле у этих двух непримиримых антагонистов проявлялось трогательное единодушие: в старании внушить Александру любовь и уважение к отцу, сблизить его с ним. Когда, в начале августа 1796 г., Протасов расстался с своим воспитанником, родители его благодарили Александра Яковлевича за то, что он возвратил им сына ("Ils m´ont tous deux remercié pour leur avoir rendu leur fils"). Что же касается до нравственных добродетелей, которые Протасов старался привить Великому Князю, то едва ли между ним и Лагарпом могло существовать разногласие; строгость предъявляемых ими требований была одинакова. Не подлежит сомнению, что Протасов своими советами и внушениями неоднократно оказывал благотворное влияние на сердце и совесть Великого Князя.

Преподавателями наук были избраны: по русской словесности и истории известный писатель Михаил Никитич Муравьев, по ботанике знаменитый Паллас, по физике академик Крафт, по математике полковник Массон.

Заботы Екатерины о воспитании Александра не ограничились выбором наставников и сочинением известного наставления. Она сама взяла перо в руки, чтобы создать полезную для внуков детскую библиотеку. Таким образом появилась "Бабушкина азбука", которая и составила библиотеку Великих Князей Александра и Константина Павловичей. Азбука заключает в себе повести и беседы, пословицы и поговорки, сказку о царевиче Фивее; кроме того, в ней занимает выдающееся место изложение событий русской истории от начала Российского государства до первого нашествия татар на Россию (с 862 по 1224 год). Предназначая свой труд для назидания внуков, Императрица изложила события в таком виде, чтобы они действовали благотворно на воображение детей и служили для них примерами.

Приготовляясь на исходе 1786 года к путешествию в Новороссию и в Крым, Екатерина намеревалась взять с собой обоих внуков: Александра и Константина, чтобы познакомить их с Россией. Цесаревич и Великая Княгиня Мария Феодоровна оскорбились этим намерением и в почтительном письме просили оставить Великих Князей в Петербурге. Екатерина отвечала: "Дети ваши принадлежат вам, но в то же время они принадлежат и мне, принадлежат и государству. С самого раннего детства их я поставила себе в обязанность и удовольствие окружать их нежнейшими заботами. Вы говорили мне часто и устно, и письменно, что мои заботы о них вы считаете настоящим счастьем для своих детей и что не могло случиться для них ничего более счастливого. Я нежно люблю их. Вот как я рассуждала: вдали от вас для меня будет утешением иметь их при себе. Из пяти трое (т.е. все дочери) остаются с вами; неужели одна я, на старости лет, в продолжение шести месяцев, буду лишена удовольствия иметь возле себя кого-нибудь из своего семейства?" Царственная бабушка осталась непреклонной и отъезд Великих Князей был решен бесповоротно. Но злой рок распорядился иначе: Великий Князь Константин заболел корью и 7-го января 1787 года, Екатерина должна была выехать из Петербурга одна. Однако, к концу путешествия, Императрица вытребовала к себе обоих внуков в Москву; отъезд Их Высочеств из Царского Села состоялся 22-го мая.

Любопытно проследить за это время начавшуюся уже ранее детскую переписку Александра и Константина с державной бабушкой; она, за немногими исключениями, велась на русском языке. Достаточно одного беглого обзора ее, чтобы убедиться, насколько в этих письмах ярко обрисовываются будущие особенности характера обоих Великих Князей. Первые записочки Александра к державной бабушке относятся к самым ранним годам его детства; затем переписка обоих Великих Князей длилась в продолжение всего путешествия Императрицы в Крым. Сравнивая между собой письма Александра и Константина, нельзя не обратить внимания на заключительные слова их. Александр пишет: "Я люблю вас всем сердцем и душою. Целую ваши ручки и ножки (иногда прибавлялось и маленький пальчик), ваш нижайший внук Александр". Константин придает окончанию своих писем совершенно иной оборот; всякие нежности отсутствуют; он пишет: "Я пребываю ваш, бабушка, покорнейший внук Константин". Во французских письмах замечается тот же характер. Константин пишет: "Je suis, avec respect, votre très obéissant petit fils". Александр же оканчивает свои нежные послания бабушке следующим образом: "Je baise vos mains et vos pieds. Votre très humble et très obéissant petit fils".

С 1790 года Екатерина была озабочена приисканием подходящей невесты для Великого Князя Александра Павловича. Доверенным лицом Императрицы по этому важному делу был будущий государственный канцлер граф Николай Петрович Румянцев. Окончательно выбор ее остановился на дочери маркграфа Баденского Луизе-Августе. 30-го октября 1792 года принцесса прибыла в Петербург в сопровождении младшей сестры Фредерики-Доротеи. "L´aînée plus on la voit et plus elle plaît", писала Екатерина Румянцеву; Великий Князь Александр оказался того же мнения. По замечанию Протасова, невеста, для него избранная, как нарочно для него создана. 9-го мая 1793 года состоялось миропомазание 14-летней принцессы Луизы, которая наречена Великой Княжной Елисаветой Алексеевной·. 10-го мая последовало обручение с Великим Князем Александром Павловичем, а 28-го сентября того же года — бракосочетание. "C´est Psyché unie à l´Amour", замечает восторженно Екатерина в своей переписке.

В дневных записках своих Протасов 15-го ноября 1792 года записал следующее: "Мой воспитанник — честный человек, прямой христианин, доброты души его нет конца, телесные доброты его всем известны. Невеста, ему избранная, как нарочно для него создана. Если Александр Павлович имеет некоторые слабости, яко то — праздность, медленность и лень, имею надежду, что хорошие его качества переработают отчасти его недостатки... Если вперед при нем будет хороший человек, не сомневаюсь нимало, чтоб он еще лучше сделался".

Нельзя не пожалеть, что Императрица несколько поспешила с браком 16-летнего внука; вредные последствия этого преждевременного шага не замедлили отозваться на не окончившем еще свое воспитание юноше. Любопытно проследить по запискам Протасова замеченные им, по этому случаю, в своем воспитаннике в разное время перемены. "Александр Павлович отстал нечувствительно от всякого рода упражнений; пребывание его у невесты и забавы отвлекли его высочество от всякого прочного умствования... он прилепился к детским мелочам, а паче военным... подражал брату, шалил непрестанно с прислужниками в своем кабинете весьма непристойно... Причина сему — ранняя женитьба и что уверили его высочество, будто уже можно располагать самому собою... его высочество, совершенно отстав от упражнений, назначенных с учителями, упражнялся с ружьем и в прочих мелочах... Сколько ни твердил я до окончания сего года, что праздность есть источник всех злых дел, а между тем лень и нерадение совершенный делают ему вред. Вот как.", заключает Протасов, "к сожалению моему окончился 16-й год и наступил 17-й".

В переписке А. Я. Протасова с графом А. Р. Воронцовым встречаются по этому же предмету еще более резкие отзывы огорченного положением дел воспитателя.

Хотя Екатерина и была, по-видимому, полновластной распорядительницей воспитания Великого Князя Александра, но она не имела возможности совершенно отстранить от него влияние родителя. Императрица предвидела это неизбежное зло уже вскоре после рождения внука, и в 1778 году писала Гримму: "Во всяком случае из него выйдет отличный малый. Боюсь за него только в одном отношении, но об этом скажу вам на словах. Домекайте (à bon nez salut)". Предвидение Екатерины, к сожалению, оправдалось вполне. Со вступлением Александра в юношеский возраст, отцовское влияние неизбежным образом усилилось и внесло новые противоречия в дело воспитания. "Le père prend toujours plus d´ascendant sur les fils", — пишет Протасов в 1796 году. Для верной оценки характера Александра, каким он проявился впоследствии, во время его самодержавства, нельзя упустить из вида указанное выше обстоятельство и должно принять в соображение, что ему суждено было провести детство и юность между двумя противоположными полюсами: гениальной бабкой и гатчинской кордегардией. Привязанности Александра мучительным образом делились между Екатериной и его родителями. Ему приходилось угождать то одной, то другой стороне и беспрестанно согласовать несхожие вкусы, скрывая, по необходимости, свои чувства. Влияние этих впечатлений можно проследить и в характере Александра Павловича; ему никогда не удалось отрешиться, во всех своих начинаниях, от некоторой присущей ему двуличности и скрытности, соединенных с недоверием вообще к людям, — недостатки, развившиеся под влиянием обстановки, среди которой он возмужал. Таким образом в уме Александра постепенно вкоренялась двойственность в делах и в мыслях, которая преследовала его затем в продолжение всей его жизни.

Гатчинская кордегардия привила Александру еще другое зло: увлечение фронтом, солдатской выправкой, парадоманией. Усмотрев в выправке существенную сторону военного дела и свыкнувшись с подобным взглядом, он впоследствии перещеголял в этом искусстве даже брата Константина, которого нельзя, однако, заподозрить в равнодушии к этой, излюбленной им уже с детства, специальности. В 1817 году Цесаревич Константин Павлович писал генерал-адъютанту Сипягину: "Ныне завелась такая во фронте танцевальная наука, что и толку не дашь... я более 20-ти лет служу и могу правду сказать, даже во время покойного Государя был из первых офицеров, а ныне так премудрено, что и не найдешься".

Великий Князь Александр, совместно с братом, ежегодно все более и более привлекались Цесаревичем к экзерцициям гатчинских войск. "Должен сознаться,— писал Александр Лагарпу 27-го октября 1795 года, — что, к сожалению, прошлое лето мало доставило мне времени для занятий. Главным развлечением служили слишком частые маневры, учения и парады в Павловске, ибо вместо одного раза в неделю, как мы ездили в предыдущие годы, мы бывали до трех, а иногда и до четырех раз в это лето, а по вторникам и пятницам по обыкновению; сочтите, что оставалось". В следующем затем году фронтовые занятия Великого Князя еще более расширились, окончательно отвлекая его от всяких научных занятий. "Нынешним летом могу действительно сказать, — писал Александр Лагарпу 13-го октября 1796 года, — что я служил, ибо, представьте себе, каждый день, в 6 часов утра, мы должны были ездить в Павловск и оставаться там до первого часа, а часто даже и после обеда, не исключая воскресных и праздничных дней, с тою разницей, что в эти дни мы имели время возвращаться в Царское Село к обедне".

Служба при гатчинских войсках причинила Александру еще одно зло: она вызвала глухоту левого уха. "Я в молодости стоял близ батареи, — рассказывал Император Александр в 1818 году, — от сильного гула пушек лишился слуха в левом ухе". Эти слова Государя тогда же записанные очевидцем флигель адъютантом Михайловским-Данилевским, доказывают несправедливость того известия, по которому виновницей глухоты Александра Павловича является будто бы, Екатерина, желавшая приучить внука еще в младенчестве к игрушечным выстрелам и вызвавшая этой неосторожностью повреждение в неокрепшем еще слуховом нерве будущего Императора.

Протасов в своей переписке упоминает впервые о глухоте Александра Павловича в письме от 18-го мая 1794 года и замечает, что он упорно отказывается от совета докторов Рожерсона и Бека, уклоняется вместе с тем от всякого пользования лекарствами.

Что же это были за гатчинские войска, в которых Александр научился уму-разуму "по нашему, по-гатчински", и олицетворявшие собой как бы государство в государстве. Екатерина всегда опасалась для своих внуков неправильной постановки военного обучения: "понеже все касательно службы,— писала Императрица, вероятно, H. И. Салтыкову, — не есть и быть не может детской игрушкой". Но в действительности обстоятельства сложились иначе. По какому-то необъяснимому недоразумению или упущению, Екатерина с 1782 года допустила постепенное сформирование и усиление гатчинских войск, образованных из всех трех родов оружия, и таким образом, среди российской армии, могли, на законном оснований, появиться какие-то обособленные войска, устроенные по прусскому образцу и походившие на карикатуру уже отживших свое время Фридриховских порядков. Организация, обмундирование и обучение гатчинцев не имели ничего общего с порядками, существовавшими в правительственных российских войсках. В 1796 году гатчинские войска состояли уже из шести батальонов пехоты, егерской роты, четырех кавалерийских полков (жандармского, драгунского, гусарского и казачьего) и пешей, и конной артиллерии. Всего, по списку 6-го ноября 1796 года, в них числилось 2399 человек (в том числе 19 штаб- и 109 обер-офицеров).

Личный состав гатчинских войск был более чем Плачевный. Один из современников отзывается о Гатчинских офицерах следующим нелестным образом: "Это были по большей части люди грубые, совсем не образованные, сор нашей армии: выгнанные из полков за дурное поведение, пьянство или трусость, эти люди находили убежище в гатчинских батальонах и там добровольно, обратясь в машины, без всякого неудовольствия переносили всякий день от Наследника брань, а может быть, иногда и побои. Между сими подлыми людьми были и чрезвычайно злые. Из гатчинских болот своих они смотрели с завистью на счастливцев, кои смело и гордо шли по дороге почестей. Когда, наконец, счастье им также улыбнулось, они закипели местью: разъезжая по полкам, везде искали жертв, делали неприятности всем, кто отличался богатством, приятною наружностью или воспитанием, а потом на них доносили". Из этой среды более всех приобрел впоследствии известность своей лютостью бывший прусский гусар Федор Иванович Линденер. При воцарении Павел произвел его в генерал-майоры и назначил инспектором кавалерии. В кавалерийских полках долго помнили его имя; он сотнями считал людей, коих далось ему погубить. Ростопчин, в своей переписке, отозвался о Линдере в 1794 году в следующих нелестных выражениях: "Пошлая личность, надутая самолюбием (plat personnage, bouffi d´amour propre), выдвинутая вперед минутной прихотью Великого Князя. Этот человек очень опасен, будучи подозрителен и недоверчив, тогда как властелин легковерен и вспыльчив". Другой выдающийся герой среди этой своеобразной школы раболепства и самовластия был Алексей Андреевич Аракчеев, сделавшийся, по истинно роковой случайности, еще до воцарения Павла близким человеком гуманного воспитанника Лагарпа. По отзыву того же современника, "Аракчеев возмужал среди людей отверженных, презираемых, покорных, хотя завистливых и недовольных, среди малой гвардий, которая должна была впоследствии осрамить, измучить и унизить настоящую старую гвардию".

Но всем этим не ограничилось растлевающее влияние гатчинской атмосферы. Независимо от военной выправки "по нашему, по-гатчински", как выражался в то время юный Великий Князь, ему приходилось еще слышать при малом дворе резкое осуждение правления Екатерины и нередко также наставления далеко не гуманного свойства. Так, например, однажды, по поводу кровавых событий французской революции, Павел сказал своим сыновьям: "Вы видите, мои дети, что с людьми следует обращаться, как с собаками". Подобные нравоучения, конечно, весьма мало согласовались, или, лучше сказать, совсем расходились с наставлениями Екатерины и Лагарпа и невольно водворяли смуту в неустановившемся еще миросозерцании Александра. Стоит припомнить следующий рассказ. Однажды, в 1792 году, Великий Князь Александр вступил с некоторыми лицами в рассуждение о правах человека. На сделанный ему вопрос, откуда он почерпнул эти сведения, Александр признался, что Императрица ("sa bonne maman", как он ее называл) прочла с ним французскую конституцию, разъяснив ему все статьи ее, равно как и причины французской революции.

Рассмотрим теперь, к каким политическим взглядам и убеждениям привели Великого Князя Александра воспитание и ненормальная семейная обстановка. Ответ на этот вопрос могут дать несколько свидетельств несомненной исторической достоверности, ясность и определенность которых не оставляет желать ничего лучшего.

Обратимся к главнейшему из них, рисующему без всякой утайки, самыми яркими красками мировоззрение и нравственное душевное настроение внука Екатерины. Это письмо Великого Князя Александра к другу своему, Виктору Павловичу Кочубею, от 10-го мая 1796 года. При чтении этого любопытного письма прежде всего поражает отрицательное, почти враждебное отношение Александра к правительственной системе своей державной бабки, с которой он в сущности был еще весьма мало знаком, не будучи к тому же еще способен, по молодости лет и по своей неопытности, должным образом оценить необыкновенный гений этой государыни. "В наших делах, — пишет Великий Князь, — господствует неимоверный беспорядок; грабеж со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, и Империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления, это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения". Впоследствии Александр отнесся с большой справедливостью к памяти Екатерины II. Он сказал: "Catherine était pleine de prudence et d´esprit. C´était une grande femme dont la mémoire vit à jamais dans l´histoire de Russie". Но зато Александр усмотрел в Екатерине новые недостатки: "Quant au développement moral elle était au même point que son siècle... Nous étions philosophes et la divine essence du christianisme se dérobait à nos regards".

Не менее резки и беспощадны отзывы Александра относительно государственных и придворных деятелей того времени. Вот в каких выражениях он характеризует двор и ближайших сотрудников своей бабки: "Придворная жизнь не для меня создана. Каждый день страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места". Вся эта безотрадная, по мнению Александра, обстановка, привела его к решению отречься от предстоящего в будущем высокого жребия и поселиться с женой на берегах Рейна, где Великий Князь предназначил себе жить спокойно частным человеком.

В таком же духе и почти в тех же выражениях Александр еще ранее писал и Лагарпу (21-го февраля 1796 года): "Как часто я вспоминаю о вас и обо всем, что вы мне говорили, когда мы были вместе! Но это не могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от занимаемого мной звания. Оно с каждым днем становится для меня все более невыносимым, по всему тому, что делается вокруг меня. Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного человека; это ужасно".(Тоut le monde pille, on ne rencontre presque pas d´honnête homme; c´est affreux).

Не меньшего внимания заслуживают откровенные беседы 19-летнего Александра с князем Адамом Чарторижским весной 1796 года в Таврическом саду и в Царском Селе. Эти беседы юного политического мечтателя свидетельствуют, что Александр придерживался в то время самых крайних политических воззрений и сочувствовал несчастьям Польши. Великий Князь сознался, что, не разделяя правил и воззрений кабинета и двора, он далеко не одобряет политики своей бабки, основные начала которой кажутся ему заслуживающими порицания, что он оплакивал падение Польши.

Впечатление, произведенное на Чарторижского этим разговором было чрезвычайно сильно: "Он не знал, во сне ли это он слышал или наяву". Александр показался ему необыкновенным существом, посланным Провидением для блага человечества и Польши; с этой минуты он почувствовал к нему безграничную привязанность. Так началась эта дружба, продолжавшаяся с некоторыми колебаниями около 30-ти лет.

Со времени первой встречи в Таврическом саду, откровенные политические беседы Александра с князем Чарторижским не прерывались и сопровождались нескончаемыми прениями. Польскому магнату приходилось даже не раз умерять крайность убеждений, высказываемых в пылу увлечения юным мечтателем. Между прочим, Александр утверждал, что наследственность престола — установление несправедливое и нелепое, что верховную власть должен даровать не случай рождения, а приговор всей нации, которая сумеет избрать способнейшего к управлению государством. Чарторижский упорно оспаривал эту наивную политическую ересь и кончил тем, что сказал Великому Князю, что на этот раз, по крайней мере, Россия от этого ничего не выиграла бы, ибо она лишилась бы того, кто всех достойнее верховной власти. Замечательно, что много лет спустя, а именно в 1807 году, в Тильзите, Наполеону пришлось выдержать подобный же спор с Императором Александром. Вспоминая об этом на острове св. Елены, Наполеон рассказывал в 1816 году следующее: "Croira-t-on jamais ce que j´ai eu à débattre avec lui? Il me soutenait que l´hérédité était un abus dans la souveraineté et j´ai dû passer plus d´une heure et user toute mon éloquence et ma logique à lui prouver que cette hérédité était le repos et le bonheur des peuples".

Когда настал 1796 год, царствование Екатерины склонялось к своему концу. Тридцать три года оно изливало славу и блеск на Россию; Великая Императрица мудро довершала и совершенствовала то, что создано и начато было Великим Петром. Одно только ложилось тяжелым бременем на душу Екатерины; она не могла думать без страха о том, что Империя, выдвинутая ею столь быстро на путь благоденствия, славы и образованности, останется после нее без всяких гарантий прочного развития Екатерининских начинаний.

Уже с 1780 года заметно было, что отношения Екатерины к Цесаревичу Павлу Петровичу сделались крайне натянутыми. После одной беседы с Цесаревичем, Екатерина заметила: "вижу, в какие руки попадет Империя после моей смерти! Из нас сделают провинцию, зависящую от Пруссии. Жаль, если бы моя смерть, подобно смерти Императрицы Елисаветы, сопровождалась бы изменением всей системы русской политики".

Екатерина вовсе не была жестокой, бессердечной матерью, какой многие писатели склонны ее нам изобразить; но она отлично знала своего сына; предвидела пагубное его царствование и намеревалась предотвратить беду, заставив Цесаревича отречься от престола и уступить его Великому Князю Александру; устранение Павла Петровича от престола являлось в ее глазах государственной необходимостью. Затруднения, с которыми сопряжен был, без всякого сомнения, столь смелый правительственный шаг, не могли остановить Государыню. "На этом свете, — писала Екатерина, — препятствия созданы для того, чтобы достойные люди их уничтожали и тем умножали свою репутацию; вот назначение препятствий". К тому же, обстоятельства благоприятствовали новому перевороту, задуманному Екатериной. В то время не существовало закона, который в точности устанавливал бы порядок престолонаследия. Закон Петра Великого 1722 года сохранял еще полную силу, а по этому закону правительствующие Государи российского престола имели право назначить своим наследником кого им будет угодно, по собственному благоусмотрению, не стесняясь старинным правом первородства, а в случае, если назначенный уже наследником окажется не способным, отрешить его от престола. Дневник Храповицкого может служить доказательством, что в 1787 году (20-го августа) вопрос о престолонаследии уже настолько созрел в уме Императрицы, что она приступила к историческому изучению его, читала "Правду воли монаршей" и входила с секретарем своим в рассуждение о том, что причиной несчастий Царевича Алексея Петровича было ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит престол.

Всего труднее было приготовить к подобному перевороту Великого Князя Александра Павловича и заручиться его согласием, не возмущая его сыновних чувств. Зная любовь и доверие, с которыми Александр относился к Лагарпу, Екатерина решилась воспользоваться содействием его в столь щекотливом деле. Действительно, не подлежит сомнению, что Лагарп был единственный человек, который мог взять на себя подобное поручение и разрешить его с полным успехом, при том, конечно, условии, если бы сочувствовал намерениям Императрицы. Через три недели после брака Великого Князя Александра, 18-го октября 1793 года, Екатерина призвала к себе Лагарпа, чтобы сообщить ему свое намерение и с его помощью приготовить внука к мысли о будущем его возвышении. Но честный, неподкупный республиканец не был расположен разыграть роль, предназначенную ему, как он пишет, в деле избавления России от будущего Тиверия; он был даже возмущен до глубины души предстоящей насильственной мерой. Разговор с Екатериной, продолжавшийся два часа, обратился для Лагарпа, по собственному его призванию, в величайшую нравственную пытку; все усилия его были направлены к тому, чтобы воспрепятствовать Императрице открыть задуманный ею план и вместе с тем отклонить от нее всякое подозрение в том, что он проник в ее тайну.

Лагарп не ограничился, однако, этим пассивным сопротивлением. Он употребил все усилия, чтобы внушить своему воспитаннику любовь и уважение к отцу и решился даже предостеречь Павла, несмотря на то, что Цесаревич в течение трех лет не говорил с ним ни слова и упорно отворачивался при встречах. Это намерение честного республиканца удалось ему выполнить только в 1795 году, в Гатчине. Во время происшедшей здесь беседы, Лагарп, между прочим, убеждал Цесаревича иметь к сыновьям полное доверие, сделаться другом их и всегда обращаться к ним прямо. Павел оценил по достоинству бескорыстный поступок Лагарпа, подарил ему во время бала свои перчатки и до гроба сохранил об этом разговоре доброе воспоминание. Когда Екатерина убедилась, что Лагарп не только не намерен содействовать, но даже склонен оказать противодействие намерению ее назначить Александра наследником взамен Павла, она решилась уволить его от занятий с внуком и отпустить за границу. Это была истинная причина его преждевременного удаления из России, а вовсе не свойственный ему либеральный образ мыслей, на который обыкновенно указывают историки. Великий Князь Александр и после брака продолжал предначертанные Императрицею занятия с любимым наставником.

В 1794 году, во время одной из лекций, Салтыков вызвал внезапно Лагарпа и объявил ему волю Государыни, что так как Александр Павлович вступил в брак, а Константин Павлович определен в военную службу, то занятия с Великими Князьями должны прекратиться с концом текущего года. Великий Князь тотчас догадался в чем дело и сказал Лагарпу, желавшему скрыть испытанное огорчение: "Не думайте, чтоб я не замечал, что уже давно замышляют против вас что-то недоброе, нас хотят разлучить, потому что знают всю мою привязанность, все мое доверие к вам". Говоря это, он бросился к нему на шею. Протасов по поводу увольнения Лагарпа пишет 30-го ноября 1794 года, что Великий Князь "а fait quelques démonstrations pour le retenir", ho Александру Яковлевичу казалось: "que dans le fond de l´âme il n´en était pas fâché".

Летом 1795 года Лагарп был уже в Швейцарии.

Испытав неудачу в своих переговорах с Лагарпом, Императрица попыталась найти себе союзника в лице Великой княгини Марии Феодоровны, но встретила, конечно, со стороны невестки не менее упорный отказ. В июле 1796 года, вскоре после рождения в Царском Селе Великого Князя Николая Павловича, Императрица сообщила Марии Феодоровне бумагу, в которой предлагалось Великой Княгине потребовать от Цесаревича отречения от своих прав на престол в пользу Великого Князя Александра Павловича, приглашая вместе с тем Марию Феодоровну скрепить этот акт своей подписью. Великая Княгиня, преисполненная чувствами искреннего негодования, отказалась подписать требуемую бумагу. На этом пока остановилось это дело.

Вскоре последовали, однако, события, которые побудили Императрицу вступить в личные объяснения по этому вопросу с Великим Князем Александром.

13-го августа 1796 года прибыл в Петербург шведский король Густав IV. Среди нескончаемых празднеств начались переговоры по поводу предположенного брака его с Великою Княжною Александрой Павловной; наконец, казалось, что все препятствия устранены и 11-го сентября должно было иметь место в Зимнем дворце обручение. Официально двор был приглашен только к балу. Но в последнюю минуту вероисповедный вопрос и упрямство Густава IV все расстроили. Двор собрался, и пребывал в тщетном ожидании грядущих событий. Король отказался явиться. Когда же князю Зубову пришлось, наконец, доложить Императрице, что предположенное обручение не может состояться, она не могла выговорить ни одного слова. Екатерина почувствовала впервые легкий припадок паралича. Оскорбление, нанесенное в этот плачевный день самолюбию Императрицы, должно было отразиться пагубным образом на здоров Государыни, возбудив в душе ее мрачные предчувствия. Это обстоятельство побудило, вероятно, Екатерину подумать об ускорении своих намерений относительно изменения порядка престолонаследия.

Оправившись несколько от испытанной тревоги, Екатерина имела по этому поводу, 16-го сентября, разговор с Великим Князем Александром. Спрашивается, каким образом отнесся юный Великий Князь к сообщениям своей бабки? На это дает ответ письмо Александра, от 24-го сентября 1796 года, уцелевшее в бумагах князя Зубова. Вот точный перевод этого любопытного исторического документа:

"Ваше Императорское Величество! Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше Величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что Ваше Величество убедитесь, по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, что я вполне чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своей кровью я не в состоянии отплатить за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня.

Эти бумаги с полною очевидностью подтверждают все соображения, которые Вашему Величеству благоугодно было недавно сообщить мне, и которые, если мне позволено будет высказать это, как нельзя более справедливы.

Еще раз повергая к стопам Вашего Императорского Величества чувства моей живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением и самою неизменною преданностью, Вашего Императорского Величества, всенижайший, всепокорнейший подданный и внук "Александр".

Несмотря, однако, на категорические выражения этого письма, позволительно думать, что видимое согласие Великого Князя принять престол из рук своей державной бабки не было искренним. Это был только своего рода политический маневр, известный, может быть, даже Цесаревичу Павлу Петровичу. На эту мысль наводит следующее обстоятельство. Существует письмо Великого Князя Александра Павловича Алексею Андреевичу Аракчееву, от 23-го сентября 1796 года, касающееся служебных дел гатчинских войск, но замечательное тем, что Александр присваивает отцу своему титул Его Императорского Величества, и это при жизни Екатерины. К тому же, не следует забывать, что письмо это помечено 23-м сентября, следовательно написано накануне вышеприведенного письма Великого Князя Императрице Екатерине. Но как бы то ни было, одно не подлежит, кажется, сомнению, что Александр твердо решил поступить наперекор выраженной ему воле Императрицы и сохранить за отцом право наследства.

Современник слышал даже по этому поводу от Александра следующие достопамятные слова: "Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америке, будем там свободны и счастливы и про нас больше не услышат". "Трогательное излияние молодой и чистой души", замечает тот же современник.

Вообще мечты, занимавшие в то время ум Александра, увлекали его совершенно на другой путь, чем тот, который предначертала и готовила ему Екатерина. Стоит припомнить, что писал Великий Князь В. П. Кочубею, чтобы уяснить себе тогдашнее его миросозерцание. Он сознавался своему другу, что он не рожден для того высокого сана, который предопределен ему в будущем "и от которого, — пишет Александр, — я дал себе клятву отказаться тем или другим способом". Лагарпу же Великий Князь писал: "я охотно уступлю свое звание за ферму подле вашей".

Между тем Екатерина готовилась всенародно объявить свое решение. Тайна из Зимнего дворца давно уже проникла в общество и не трудно било отгадать, кого Екатерина желала видеть своим преемником. В Петербурге начали распространяться слухи, что 24-го ноября, в день тезоименитства Императрицы, а по другим известиям 1-го января 1797 года последуют важные перемены. Екатерина готовила манифест о назначении Великого Князя Александра наследником престола. Сохранилось предание, что бумаги по этому предмету были подписаны важнейшими государственными сановниками. Называли Безбородко, Суворова, Румянцева-Задунайского, князя Зубова, митрополита Гавриила и других. Тогда же, без сомнения, праздность Александра, на которую жаловался Протасов, прекратилась бы навсегда. Ему предоставили бы, без сомнения, определенный круг государственных занятий, к коим Екатерина признавала невозможным допустить Павла ради его характера и политических воззрений... Но Провидение рассудило иначе.

Утром 5-го ноября 1796 года Великий Князь Александр, по обыкновению, гулял по набережной и встретил дорогой князя Константина Чарторижского. Подойдя к дому, занимаемому Чарторижскими, к ним присоединился князь Адам, и они втроем беседовали на улице, когда прибежал скороход, сообщивший Великому Князю, что граф Салтыков требует его немедленно к себе. Александр поспешил в Зимний дворец, ничего не подозревая о причине этого вызова. Оказалось, что Императрица Екатерина была смертельно поражена параличом. Великий Князь немедленно поручил Ф. В. Ростопчину отправиться в Гатчину, чтобы известить Цесаревича о безнадежном состоянии Императрицы; но князь Платон Зубов успел уже предупредить намерение Великого Князя, отправив с этим поручением своего брата, Николая Зубова.

Между тем Цесаревич провел день 5-го ноября обычным образом. Утром Павел Петрович катался в санях; затем в 11 часов он прошел в манеж, где одному из батальонов его войск произведено было обычным порядком ученье и вахтпарад. В первом часу Их Высочества со свитой отправились на гатчинскую мельницу к обеденному столу. Возвращаясь во дворец, Цесаревич узнал о прибытии в Гатчину графа Зубова. Рассказывают, что Павел Петрович обратился тогда к Великой Княгине со словами: "ma chère, nous sommes perdus!" Он думал, что граф приехал его арестовать и отвезти в замок Лоде, о чем давно ходили слухи. Когда же он узнал настоящую причину появления Зубова, то быстрый переход от страха к радости подействовал пагубным образом на нервы Павла Петровича. Кутайсов выразил впоследствии сожаление, что не пустил Великому Князю немедленно кровь.

Цесаревич не замедлил тотчас же выехать в Петербург. В Софии он встретил Ростопчина, посланного Великим Князем Александром; расспросив его подробно о происшествии этого дня, Цесаревич приказал ему следовать за собой. Проехав Чесменский дворец, Павел вышел из кареты и обратился к Ростопчину с известными словами, "J´ai vécu 42 ans. Dieu m´а soutenu; peut-être me donnera-t-il la force etla raison pour supporter l´état auquel il me destine. Espérons tout de sa bonté".

Вечером, в девятом часу, Цесаревич с Великой Княгиней Марией Феодоровной прибыли в Зимний дворец, наполненный людьми всякого звания, объятыми страхом и любопытством, ожидавшими с трепетом кончины Екатерины. У всех была одна дума: что теперь настанет пора, когда и подышать свободно не удастся. Великие Князья Александр и Константин встретили родителя в гатчинских мундирах своих батальонов. "Прием, ему сделанный, — пишет Ростопчин, — был уже в лице Государя, а не Наследника". Хотя Екатерина еще дышала, но чувствовалась уже близость новой злополучной эры.

Цесаревич посетил умирающую Императрицу и, поговорив несколько с медиками, прошел с Великой Княгиней и в угольный кабинет и туда призывал или тех, с которыми хотел разговаривать, или кому хотел передать приказание. Здесь же Цесаревич принимал Аракчеева, прискакавшего по его приказанию вслед за ним из Гатчины. "Смотри, Алексей Андреевич — сказал ему Павел Петрович — служи мне верно, как и прежде". Затем, призвав Великого Князя Александра Павловича и после лестного отзыва об Аракчееве, сложив их руки вместе, прибавил: "Будьте друзьями и помогайте мне". Александр, видя воротник Аракчеева забрызганным грязным снегом от скорой езды, и узнав, что он выехал из Гатчины в одном мундире, не имея с собой никаких вещей, повел его к себе и дал ему собственную рубашку. Начиная с этого рокового часа, грубая и тусклая фигура Аракчеева делается историческим лицом и заслоняет собой личность Александра.

Вероятно, вслед за приездом Цесаревича, при посредстве графа Безбородко, посвященного Екатериной в дело о престолонаследии, таинственные бумаги, касавшиеся Павла, перешли в его руки. По некоторым известиям, князь Зубов играл также роль при передаче этих бумаг Цесаревичу или же при указании места, где они хранились. Но как бы то ни было, во всяком случае вполне достоверно, что еще при жизни Екатерины Цесаревич приказал собрать и запечатать бумаги, находящиеся в кабинете, и, как сказано в камер-фурьерском журнале: "Сам начав собирать оные прежде всех".

Крепкий организм Екатерины продолжал еще бороться со смертью до вечера 6-го ноября; наконец в три четверти десятого часа страдания великой Государыни окончились, после мучительной агонии, продолжавшейся 36 часов без перерыва. "Российское солнце погасло", — пишет Шишков в своих записках. Павел первый стал Императором.

Цесаревич Александр Павлович (1796—1801).

Не теряя ни минуты, новый Государь приказал тотчас все приготовить к присяге; в двенадцатом часу последовал выход Их Величеств в придворную церковь. Здесь генерал-прокурор граф Самойлов прочел манифест, извещавший о кончине Императрицы и о вступлении на наследственный прародительский престол Императора Павла Петровича. Наследником объявлен Государь Цесаревич Великий Князь Александр Павлович. По прочтении манифеста началась присяга; после Императрицы Марии Феодоровны присягал Цесаревич Александр и все прочие Высочайшие и знатные особы. Церемония присяги и поздравления окончилась в два часа по полуночи, и в заключение отслужена еще панихида при теле усопшей Императрицы.

В эту же ночь князь Петр Михайлович Волконский встретил у ворот Зимнего дворца Наследника, который в сопровождении Аракчеева расставлял новые пестрые будки и часовых. Праздные дни Александра Павловича кончились, занятия явились, но явилось вместе с тем другое зло; теперь Великому Князю предстояло терять все время на исполнение обязанностей унтер-офицера, как он сам справедливо выразился, оценивая впоследствии свою деятельность в царствовании Императора Павла.

На другое утро, 7-го ноября, в девятом часу Император Павел совершил верховый выезд по городу, в сопровождении Цесаревича Александра, а в одиннадцатом часу присутствовал при первом вахтпараде или разводе; с этого дня вахтпарад приобрел на многие годы значение важного государственного дела. При пароле Государь ежедневно отдавал Цесаревичу Александру Павловичу приказы, содержание которых причиняло многим нечаянные радости, но еще чаще незаслуженную печаль. Приказы подписывались Цесаревичем и скреплялись Аракчеевым.

Приказом от 7-го ноября Александр Павлович назначен полковником в Семеновский полк, а полковник Аракчеев — комендантом города Петербурга и в Преображенский полк. На следующий день, 8-го ноября, Аракчеев произведен в генерал-майоры и пожалован кавалером св. Анны 1-й степени. Отныне гатчинский капрал, по отзыву Ростопчина, взялся смирять высокомерие екатерининских вельмож и при первом же вахтпараде гвардейцам пришлось ознакомиться с прелестями его цветистой речи, услышав из уст его незнакомое для них поощрение, выраженное гнусливым голосом в грозных словах: "что же вы, ракалии, не маршируете! Вперед — марш".

С какими чувствами Аракчеев относился вообще к Екатерининским преданиям, можно судить по следующему любопытному рассказу, сохранившемуся в записках Михайловского-Данилевского. Император Павел неоднократно поручал Аракчееву инспектирование войск по России. При смотре екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал громогласно знамена этого полка, прославившегося в прошлых войнах своей храбростью, "Екатерининскими юпками".

10-го ноября гатчинские войска, вызванные в Петербург, торжественно вступили в столицу. Военная церемония окончилась неожиданным распоряжением о включении их в состав полков лейб-гвардии. Впечатление, произведенное среди гвардии этим повелением, было потрясающее. "На всех напало какое-то уныние,— пишет тогдашний гвардеец, граф Комаровский. — Иначе и быть не могло, ибо эти новые товарищи были не только без всякого воспитания, но многие из них развратного поведения; некоторые даже ходили по кабакам, так что гвардейские наши солдаты гнушались быть у них под командой".

Таким образом, новое царствование с первых же дней сделалось отрицанием предыдущего. Наступила новая эпоха в русской истории. "Называли ее, — как выразился Ф. П. Лубяновский, — где как требовалось: торжественно и громогласно возрождением; в приятельской беседе, осторожно и вполголоса — царством власти, силы и страха; в тайне между четырех глаз — затмением свыше". Началась беспощадная ломка всего, созданного для России гением Екатерины. "Вообще сказать можно, — писал граф A. P. Воронцов, — был хаос совершенный".

Мысль о грозящем России упадке в следствие непрестанных войн и полном беспорядке в делах внутреннего управления Империи никогда не покидала Павла во все время царствования Екатерины. Поэтому он немедленно и с превеликим усердием принялся за подвиг "исцеления" России. В одно мгновение все сразу переменилось, и через сутки по воцарении Павла кто бы за неделю до того уехал, по возвращении ничего бы не узнал. А. С· Шишков свидетельствует, что в один час все так переменилось, что казалось настал иной век, иная жизнь, иное бытие. "Отжили мы добрые дни, кому дадут покой?" говорили в народе, когда распространилась весть о кончине Императрицы. Народное предчувствие не обманулось. "Кроткое и славное Екатеринино царствование, тридцать четыре года продолжавшееся, так всех усыпило, что, казалось, оно, как бы какому благому и бессмертному божеству порученное, никогда не кончится. Страшная весть о смерти ее, не предупрежденная никакой угрожающею опасностью, вдруг разнеслась и поразила сперва столицу, а потом и всю обширную Россию". (Записки адмирала А. С. Шишкова).

Пышный, великолепный двор Екатерины преобразился в огромную кордегардию. От появления гатчинских любимцев в Зимнем дворце, по меткому замечанию Державина, "тотчас все прияло новый вид, зашумели шпоры, ботфорты, тесаки, и, будто по завоеванию города, ворвались в покой везде военные люди с великим шумом". Другой современник, князь Федор Николаевич Голицын, пишет, что дворец как будто обратился весь в казармы: "внутренние бекеты, беспрестанно входящие и выходящие офицеры с повелениями, с приказами, особливо поутру. Стуку их сапог, шпор и тростей, все сие представляло совсем новую картину, к которой мы не привыкли. Тут уже тотчас было приметно, сколь Государь страстно любил все военное, а особливо точность и аккуратность в движениях, следуя отчасти Правилам Фредерика, короля Прусского".

Немедленно все пружины установившегося государственного строя были вывернуты, столкнуты со своих мест, и Россия вскоре приведена в хаотическое состояние. Прежде всего была объявлена беспощадная война круглым шляпам, отложным воротникам, фракам, жилетам и сапогам с отворотами. Затем появилась новая уродливая и неудобная форма для русского воинства. "Эта одежда и Богу угодна, и вам хороша", говорил Павел, приветствуя вновь обмундированных по прусскому образцу чинов своей армии.

По событиям, сопровождавшим первый день воцарения Павла, можно было предугадать последующие резкие перемены в государственном строе России и готовиться к необычайным зрелищам. Но Павел сумел даже удивить своих приверженцев утонченными проявлениями злобы против истекшего с 1762 года тридцатилетия. 19-го ноября вынуто тело "бывшего Императора" Петра ІІІ, погребенного в 1762 году в Александро-Невской лавре, и переложено в новый, великолепный гроб. 25-го ноября Император Павел короновал покойного родителя собственноручно, возложив на гроб Императорскую корону. Но этим загробным апофеозом чествование памяти Петра ІІІ не ограничилось. 2-го декабря жителям Петербурга представилось необыкновенное зрелище, которое еще недавно не приснилось бы самому смелому воображению: из Невского монастыря, при 18-градусном морозе, потянулась в Зимний дворец печальная процессия с останками Петра III, а за гробом шествовали пешком в глубоком трауре Их Величества и Их Высочества. По прибытии во дворец гроб Петра ІІІ был внесен в залу и поставлен на катафалке в особо устроенном великолепном Castrum doloris, рядом с гробом Императрицы Екатерины. Затем, 5-го декабря, оба гроба одновременно перевезены в Петропавловский собор, где в тот же день последовало отпевание. Останки Петра III и Екатерины II были преданы земле в Петропавловском соборе только 18-го декабря 1796 года, после панихиды, в присутствии Их Величеств и всей Императорской Фамилии.

Тревожно и грустно взирал Александр на эту церемонию двойных похорон. Мечтатель, юноша с романическими идеями, одушевленный какой-то неопределенной филантропией, сознательно уклонившийся от активной политической роли, предназначенной ему Екатериной, очутился подавленный ужасом у подножия трона, бессильный помочь и лишенный возможности отойти. Началась трагическая пора его истинно многострадальной жизни.

Перемены продолжали идти с неимоверной быстротой; они совершались не годами, не месяцами, а часами. Всякий мог почитать себя ежеминутно накануне гибели или быстрого возвышения. Более тридцати лет продолжавшееся славное царствование Екатерины приучило русских почитать себя в Европе. "Вдруг, — пишет очевидец эпохи возрождения России, — мы переброшены в самую глубину Азии и должны трепетать перед восточным владыкой, одетым однако же в мундир прусского покроя, с претензиями на новейшую французскую любезность и рыцарский дух средних веков: Версаль, Иерусалим и Берлин были его девизом, и таким образом всю строгость военной дисциплины и феодальное самоуправие умел он соединить в себе с необузданной властью ханской и прихотливым деспотизмом французского дореволюционного правительства" (Записки Вигеля, "Русский Архив" 1891 года).

Император Павел чрезвычайно спешил со своей коронацией; вероятно, он вспомнил совет, некогда данный Фридрихом Великим Петру ІІІ, не откладывать коронование как средство более упрочить себя на престоле, но совет, недостаточно оцененный в то время его другом и почитателем. Поэтому Павел выбрал для этого торжества самое неблагоприятное время года, весеннюю распутицу, и заранее возвестил о предстоящем торжестве верноподданных манифестом, последовавшим 18-го декабря 1796 года, в день окончательного погребения Екатерины II и Петра III.

28-го марта 1797 года, в Вербное воскресенье, последовал торжественный въезд Императора Павла в Москву, по улицам, покрытым еще снегом. Мороз был настолько чувствителен, что многих из придворных чинов, ехавших согласно церемониалу верхом, приходилось снимать с лошадей совершенно окоченевшими. Император ехал один, а несколько позади его следовали Великие Князья Александр и Константин. Государь почти постоянно держал в руке шляпу, чтобы приветствовать ею толпу, видимо этим довольную; но особенное внимание обращал на себя Цесаревич Александр, которого красота и приветливое лицо всех пленили.

Коронация совершилась 5-го апреля, в день Светлого Воскресенья. По окончании священнодействия Император, стоя, во всеуслышание прочитал фамильный акт о престолонаследии. По прочтении акта Император через царские врата вошел в алтарь и положил его на св. престол в нарочно устроенный серебряный ковчег и повелел хранить его там на все будущие времена.

Торжество коронации ознаменовано было щедрой раздачей чинов, орденов и крестьян (более 82000 душ). Но, вместе с тем, в тот же день появился манифест, свидетельствующий о заботливом отношении Императора Павла к крестьянскому сословию; в нем возвещалось о трехдневной работе крестьян в пользу помещика и о не принуждении крестьян к работе в воскресные дни. Кроме того, 5-го апреля изданы были еще два важных узаконения: учреждение об Императорской фамилии и установление о российских Императорских орденах.

Император Павел расстался с Москвой 3-го мая и предпринял поездку по России, в которой участвовали также Цесаревич Александр и Великий Князь Константин. На этот раз осчастливлены были царским посещением: Смоленск, Могилев, Минск, Вильно, Гродно, Митава, Рига и Нарва. 2-го июня Павел Петрович возвратился через Гатчину в Павловск.

В следующем 1798 году Цесаревич с братом также сопровождали Императора Павла в новом путешествии по России, предпринятом 5-го мая. Сперва остановились в Москве, где происходили большие маневры войск, собранных здесь под начальством фельдмаршала графа И. П. Салтыкова, о которых один из участников этих военных упражнений отозвался следующим образом: "Они были скудны в стратегии, жалки в тактике и никуда негодны в практике".

16-го мая Государь с Великими Князьями выехал из Москвы и через Владимир, Нижний Новгород прибыл 24-го мая в Казань, где оставался шесть дней. Полковник Л. Н. Энгельгард, командовавший Уфимским полком, пишет в своих записках по поводу "ревю", назначенного в Казани: "все шли с трепетом; я более ужасался, чем идя на штурм Праги". Из Казани Император Павел возвратился в Петербург кратчайшим путем, на Ярославль, минуя Москву.

Любопытно проследить теперь, какие мысли возбудило в Цесаревиче Александре Павловиче новое царствование. Это всего лучше видно из письма к Лагарпу из Гатчины, от 27-го сентября 1797 года, которое должен был передать знаменитому швейцарцу один из друзей Цесаревича, Николай Николаевич Новосильцев. Вместе с тем он должен был воспользоваться при личном свидании советами Лагарпа по вопросу, который в то время особенно озабочивал Цесаревича. В этом письме Александр выражает надежду со временем устроить судьбу России на новых основаниях и уже по достижении этой великой цели кончить жизнь частным человеком. Этот исторический документ имеет первостепенную важность и несомненное значение для характеристики будущего Императора, и, ввиду непоявления его доселе в печати, должен быть воспроизведен здесь в переводе в полном объеме:

"Наконец-то я могу свободно насладиться возможностью побеседовать с вами, мой дорогой друг, — пишет Александр, — как уже давно не пользовался я этим счастьем. Письмо это вам передаст Новосильцев; он едет с исключительной целью повидать вас и спросить ваших советов и указаний в деле чрезвычайной важности — об обеспечении блага России при условии введения в ней свободной конституции (constitution libre). Не устрашайтесь теми опасностями, к которым может повести подобная попытка; способ, которым мы хотим осуществить ее, значительно устраняет их. Чтобы вы могли лучше понять меня, я должен возвратиться назад.

Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной Императрице; они лишь увеличивались по мере того, как ее здоровье и силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец в минувшем ноябре она покончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиною, и которые, к несчастью, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящи, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более.

Военные почти все свое время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем решительно нет никакого строго определенного плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтоб сказать одним словом, благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершились здесь; прибавьте к этому строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; заслуги здесь ни при чем. Одним словом, моя несчастная родина находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать мое сердце. Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, и затем несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда либо придет и мой черед царствовать, то, вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль.

Я поделился ею с людьми просвещенными, со своей стороны, много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов, молодой князь Чарторижский, мой адъютант, выдающийся молодой человек, и я.

Мы намереваемся в течение настоящего царствования поручить перевести на русский язык столько полезных книг, как это только окажется возможным, но выходить в печати будут только те из них, печатание которых окажется возможным, а остальные мы прибережем для будущего; таким образом, по мере возможности, положим начало распространению знания и просвещению умов. Но когда придет мой черед, тогда нужно будет стараться, само собой разумеется, постепенно, образовать народное представительство, которое, должным образом руководимое, составило бы свободную конституцию (constitution libre), после чего моя власть совершенно прекратилась бы, и я, если Провидение покровительствовало бы нашей работе, удалился бы куда либо и жил бы счастливый и довольный, видя процветание своей родины и наслаждаясь им. Вот каковы мои мысли, мой дорогой друг. Теперь мы посылаем к вам г-на Новосильцева, чтобы получить ваше одобрение относительно всего вышесказанного и просить ваших указаний. A как бы я был счастлив, если б явилась возможность иметь вас тогда подле себя! Сколько пользы могли бы вы принести нам — но это мечта, которой я даже не смею предаваться. Мы будем даже достаточно счастливы и тем, если вы не откажетесь передать нам ваши советы через г-на Новосильцева, который, в свою очередь, может сообщить вам множество сведений на словах. Это отличный молодой человек, и притом очень образованный и особенно хорошо знающий свое отечество; я поручаю его вашему вниманию, мой дорогой друг. Ему поручено, с вашей стороны, об очень многом расспросить вас, в особенности о роде того образования (le genre d´instruction), который вы считаете наиболее удобным для прививки и его дальнейшего распространения, и которое притом просветило бы умы в кратчайший промежуток времени. Вопрос этот имеет громадное значение, и без разрешения его немыслимо приступить к делу. В настоящее время мы очень заняты устройством перевода на русский язык возможно большего количества полезных книг, но предприятие наше не может подвигаться так быстро, как это было бы желательно; всего труднее подыскать людей, способных исполнить эти переводы. Я надеюсь, дорогой друг, что вы одобрите наши предположения и поможете нам вашими советами, которые будут нам крайне полезны. Я предоставляю г-ну Новосильцеву сообщить вам много других подробностей на словах. Дай только Бог, чтобы мы когда либо могли достигнуть нашей цели — даровать России свободу и сохранить ее от поползновений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно посвящу все свои труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня.

Прощайте, мой дорогой и истинный друг; если бы мне пришлось вновь увидеть вас, я был бы на верху блаженства. А пока верьте самой чистосердечной привязанности и преданности, которыми одушевлен в отношении к вам ваш верный друг".

Письмо от 27-го сентября не нуждается в комментариях; в этой откровенной политической исповеди уже всецело выступает образ друга человечества, того филантропического Александра, убеждения которого впоследствии нередко смущали не одного практического государственного деятеля. В одном только отношении рассуждения Александра резко отличаются от мечтаний его во время Екатерининского царствования. Правление отца побуждает его отказаться от высказанного им ранее намерения отречься от престола и жить частным человеком на берегах Рейна или в Швейцарии; новая обстановка, вызванная смертью Императрицы, дает его мыслям другое направление.

Близкий друг Александра, князь Адам Чарторижский, повествуя о событиях того времени, называет незрелые политические рассуждения Великого Князя: "divagations politiques"; по его мнению, они соответствовали взглядам воспитанника 1789 года, который желает повсюду видеть республики и признает эту форму правления как единственную соответствующую желаниям и правам человека. Князь Адам поясняет свои рассуждения еще следующим любопытным рассказом. Вскоре после коронации Императора Павла Цесаревич поручил Чарторижскому составить проект манифеста, который предполагалось обнародовать в день вступления Александра на престол. В этом манифесте выяснились неудобства образа правления, существовавшего дотоле в России, и выгоды, сопряженные с новым порядком вещей, который Александр намеревался ввести в Империю; выяснялись также благодеяния, связанные с водворением свободы и справедливости, которыми пользовалась бы впредь Россия, по устранении стеснений, препятствующих развитию ее благоденствия; наконец, объявлялась решимость Александра, по совершении этого возвышенного подвига, сложить с себя власть, дабы тот, кто будет признан наиболее ее достойным, мог бы упрочить и усовершенствовать начатое им великое дело. Александр остался чрезвычайно довольным работой князя Адама, сумевшего в точности воспроизвести на бумаге мимолетную мечту своего царственного друга; Цесаревич спрятал у себя проект и находил в существовании этого документа видимое успокоение среди огорчений этой тревожной эпохи. Содержание задуманного Александром манифеста, очевидно, вполне сходно, по основной его мысли, со взглядами, выраженными им в вышеприведенном письме к Лагарпу; они в то время всецело занимали ум будущего венценосца и только позднейшее соприкосновение его с суровостями и требованиями действительной жизни побудили Александра постепенно отказаться от увлечений молодости, позабыть юношеские мечтания и сделаться даже страстным сторонником и представителем совершенно противоположной, более здравой политической программы.

Здесь нужно отметить еще одно событие из жизни Александра, имевшее место в царствование Павла. Брак Наследника оставался дотоле бездетным. Наконец 18-го мая 1799 года родилась в Павловске Великая Княжна Мария Александровна. 29-го мая происходило крещение новорожденной; восприемниками были Император Павел с Великой Княжной Александрой Павловной и Их Величества Римский Император и Король Великобританский. Но Великая Княжна прожила недолго; она скончалась 27-го июня в Царском Селе и 31-го числа погребена в Невском монастыре.

Хотя в царствование Павла Цесаревич Александр Павлович, по собственному признанию, терял все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, но если перечислить занимаемые им тогда высокие должности, то список их выходит довольно длинным. Цесаревич был первым с.-петербургским военным губернатором. Должность второго с.-петербургского военного губернатора в царствование Павла занимали последовательно: генерал от инфантерии Архаров, генерал-лейтенант граф Буксгевден и генерал от кавалерии фон дер Пален. Затем Александр состоял еще членом совета и сената, шефом л.-гв. Семеновского полка, инспектором по кавалерии и пехоте в Петербургской и Финляндской дивизиях и председателем в военном департаменте. Эта последняя должность объявлена в Высочайшем приказе от 1-го января 1798 года в следующих выражениях: "Е. И. В. Наследнику всероссийскому председательствовать в военном департаменте. Сие делается за труды его в благодарность". Но в действительности все эти многосложные занятия сводились, по большей части, к точному и строгому исполнению совершенно не имеющих значения мелочей службы и не могли приготовить Великого Князя для предстоящего ему в будущем высокого назначения. Стоит вникнуть в переписку Александра с Аракчеевым, относящуюся к царствованию Павла, чтобы воспроизвести отчетливую картину тех мучительных забот и тревог, которыми преисполнена была жизнь Цесаревича, независимо от нескончаемых и никогда не прерывавшихся вахтпарадов и смотров.

Остановимся здесь несколько на той непостижимой дружбе, которая связывала ученика и почитателя Лагарпа с гатчинским капралом Алексеем Андреевичем Аракчеевым, любимцем Павла Петровича. Массон, близко знавший Александра как бывший его наставник, предсказал это печальное явление, основываясь на верной оценке характера Великого Князя. Отзываясь вообще в своих записках с похвалой о характере Александра, Массон жалуется, однако, на то, что он склонен поддаваться чужому влиянию, и потому выражает опасение, что какой-нибудь наглый, невежественный и злой человек овладеет им и подчинит его себе.

Дружба, связывавшая Александра с Аракчеевым, не есть плод времен Павловского возрождения России; она началась уже в конце царствования Екатерины. "Без блистательных подвигов, без особенных дарований от природы, не учившись ничему, кроме русского языка и математики, даже без тех наружных приятностей, которые иногда невольно привлекают к человеку, Аракчеев умел, однако же, один из пятидесяти миллионов подданных приобрести неограниченное доверие такого Государя, который имел ум образованнейший и которого свойства состояли преимущественно в скрытности и проницательности" (Рукописный журнал Михайловского-Данилевского). Какое-то таинственное дело, может быть относящееся к вопросу о престолонаследии, связало их неразрывными узами. "У меня только и есть, что Бог да вы", — сказал однажды Аракчеев Цесаревичу Павлу Петровичу в Гатчине. — "Со временем я сделаю из тебя человека", — отвечал ему его покровитель. Император Павел не забыл своего обещания и с воцарением его открылось для Аракчеева обширное поприще для его экзерцирмейстерских дарований. Вместе с тем, он сделался неоцененным и необходимым советником Александра Павловича в сложных порядках тогдашней службы, усеянной на каждом шагу бесчисленными подводными камнями. По настоятельной просьбе Цесаревича Аракчеев с предупредительной готовностью муштровал "хорошенько" вверенные Александру войска и не оставлял полезными советами неопытного еще молодого командира. "Я получил бездну дел, — писал ему Александр, — из которых те, на которые я не знаю, какие делать решения, к тебе посылаю, почитая лучше спросить хорошего совета, нежели наделать вздору". — "Прости мне, друг мой, что я тебя беспокою, но я молод и мне нужны весьма еще советы, и так я надеюсь, что ты ими меня не оставишь? Прощай, друг мой, не забудь меня и будь здоров".

Когда Александр, в ожидании путешествия с Государем по России после коронации, узнал, что Аракчеев будет с ними, он тотчас ему написал: "Это будет для меня великое утешение и загладит некоторым образом печаль разлуки с женою, которую мне, признаюсь, жаль покинуть. Одно у меня беспокойство, это твое здоровье. Побереги себя ради меня!"

Всякая разлука с Аракчеевым вызывала сожаление и сетования Александра.

"Когда тебе совсем свободно будет, то приезжай сюда. Я жду тебя с крайним нетерпением и пребываю на весь век искренний и усердный Александр". — "Мне всегда грустно без тебя, — пишет Александр другой раз. — Ты мне крайне недостаешь, друг мой, и я жду с большим нетерпением той минуты, когда мы увидимся". — "Друг мой, Алексей Андреевич, как я рад, что ты приехал, с отменным нетерпением жду ту минуту, в которую с тобой увижусь".

Нелегко было, впрочем, в то время Александру удовлетворять строгим требованиям своего родителя. Взаимные неудовольствия дошли до того, что однажды Цесаревич заговорил даже в 1797 году об отставке и поверил эту тайну Аракчееву в письме, относящемуся, вероятно, к августу месяцу: "Теперь я должен твое желание исполнить и сказать тебе, что меня очень хорошо сегодня приняли и ничего о прошедшем не упоминали: еще вчерась мне милостивые отзывы были через мою жену, так, как, например, чтобы я не сердился на него и тому подобные. Впрочем, сие не переменяет моего желания идтить в отставку, но, к несчастью, мудрено, чтобы оно сбылось... прощай, друг мой, будь здоров и не забывай меня. Твой верный друг". В другом письме, без числа и года, читаем следующий рассказ о мучениях, которым подвергался Александр: "Я хромой. В проклятой фальшивой тревоге помял опять ту ногу, которая была уже помята в Москве, и только что могу на лошади сидеть, а ходить способу нет; и так я с постели на лошадь, а с лошади на постель".

В заключение представленных выдержек из переписки Александра с Аракчеевым приведем еще следующие характерные строки из одного письма: "Твоя дружба, — пишет Александр, — всегда для меня будет приятна, и поверь, что моя не перестанет на век". Это признание заключало в себе не одни слова и свидетельствует об искренности дружеских чувств писавшего эти строки.

Щедрые милости, которыми Павел осыпал Аракчеева, не спасли его, однако, от неизбежной опалы. К несчастью для Аракчеева, кроме муштрования войск, ему была поручена должность генерал-квартирмейстера всей армии. В сведениях об Аракчееве, собранных В. Ратчем, говорится: "О размерах и направлении его деятельности по этому званию сведения очень скудны. Зная, однако, его корпусное образование и его службу, сомневаемся, чтобы дальнейшие разыскания указали на какую либо самостоятельную деятельность, тем более что Аракчеев не был из числа людей, которые чтением расширяют свои познания". Граф Толь называет службу офицеров по квартирмейстерской части, под начальством Аракчеева, "преисполненной отчаяния". Занятия их заключались в нескончаемом перечерчивании прежних планов, большей частью бесполезных, но на скорую работу которых налегал, со свойственной ему неукротимостью, Аракчеев. Он жил над залой, в которой производилось черчение, и раза по два или по три в день являлся среди офицеров. При малейшем поводе, под самыми ничтожными предлогами он ругался позорнейшими словами и раз одному молодому колонновожатому, Фитингофу, дал пощечину. В другой раз, в январе 1798 года, гнев его разразился над подполковником Леном, сподвижником Суворова и георгиевским кавалером. Он обругал Лена самыми площадными словами; тот молча выслушал брань и, возвратившись домой, написал письмо Аракчееву и затем застрелился. Подполковник Лен был лично известен Государю и рекомендован ему графом Румянцевым-Задунайским и трагическая кончина его наделала много шуму в городе. Император потребовал письмо Лена. Сверх того, еще ранее, в январе того же года, Аракчеев публично обругал в строю преображенцев и щедрой рукой рассыпал, обходя по рядам, удары своей трости; чаша переполнилась — на этот раз Павел внял общему воплю и временно расстался со своим любимцем. 29-го января 1798 года подполковник Лен был исключен из списков умершим; 1-го же февраля генерал-майор Аракчеев уволен в отпуск до излечения, с сохранением только звания генерал-квартирмейстера. Он немедленно удалился в Грузино (пожалованное ему 12-го декабря 1796 года, в день рождения Цесаревича Александра). Здесь Аракчеева застал новый приказ от 18-го марта, по которому он без прошения был отставлен от службы, с награждением, однако, "чином генерал-лейтенанта.

Во время путешествия, предпринятого Императором Павлом в Москву и Казань, Цесаревич Александр послал Аракчееву 7-го мая из Валдая следующие дружеские строки: "Любезный друг, Алексей Андреевич! Подъезжая к Вышнему Волочку, душевно бы желал тебя увидеть и сказать тебе изустно, что я такой же тебе верный друг, как и прежде. Признаюсь, однако же, что я виноват перед тобой и что давно к тебе не писал; но ей-Богу оттого произошло, что я не имел ни минуты для сего времени, и я надеюсь, что ты довольно меня коротко знаешь, чтоб мог усумниться обо мне. Если ты сие сделал, то по чести согрешил и крайне меня обидел, но я надеюсь, что сего не было. Прощай, друг мой! Не забудь меня и пиши ко мне, чем ты меня крайне одолжишь. Так же поболее смотри за своим здоровьем, которое, я надеюсь, поправится, по крайней мере желаю оного от всего сердца и остаюсь на век твой верный друг". На первый раз опала, постигшая Аракчеева, была непродолжительна. Через два месяца после увольнения, 18-го мая того же года, Аракчеев вновь принят на службу и в 1799 году был уже графом, командором ордена св. Иоанна Иерусалимского и инспектором всей артиллерии. Но 10-го октября 1799 года быстрое возвышение Аракчеева снова прервалось. Высочайший приказ неожиданно возвестил, к всеобщей радости служебного мира, что генерал-лейтенант граф Аракчеев за ложное донесение отставляется от службы. Новая опала Аракчеева, подобно немилости 1798 года, нисколько не повлияла на дружеское расположение к нему Цесаревича Александра Павловича; в этом легко убедиться из письма Великого Князя к графу Аракчееву от 15-го октября 1799 года. "Я надеюсь, друг мой, — пишет Цесаревич из Гатчины, — что мне нужды нет при сем несчастном случае возобновлять уверение о моей непрестанной дружбе, ты имел довольно опытов об оной, и я уверен, что ты об ней и не сомневаешься. Поверь, что она никогда не переменится. Я справлялся везде о помянутом твоем ложном донесении, но никто об нем ничего не знает и никакой бумаги такого рода ни от кого совсем в государеву канцелярию не входило; а Государь, призвавши Ливена, продиктовал ему сам те слова, которые стоят в приказе. Если что-нибудь было, то с побочной стороны. Но я вижу по всему делу, что Государь воображал, что покража в арсенале была сделана по иностранным научениям. И так как воры уже сысканы, как уже я думаю тебе и известно, то он ужасно удивился, что обманулся в своих догадках. Он за мною тотчас прислал и заставил пересказать, как покража сделалась, после чего сказал мне: я был все уверен, что это по иностранным проискам. Я ему на это отвечал, что иностранным мало пользы будет в пяти старых штандартах. Тем и кончилось. Про тебя же ни слова не говорил, и видно, что ему сильные внушения на тебя сделаны... Прощай, друг мой Алексей Андреевич! не забывай меня, будь здоров и думай, что у тебя верный во мне друг остается".

В чем же заключалось ложное донесение графа Аракчеева, о котором упоминает Высочайший приказ? После покражи, совершившейся в арсенале, графу Аракчееву нужно было донести о том Государю. Но оказалось, что родной брат графа, Андрей Андреевич Аракчеев, командовал артиллерийским батальоном, содержавшим в этот день караул в арсенале; граф Аракчеев донес тогда Императору Павлу, что караул содержался от полка генерала Вильде. Государь не замедлил исключить Вильде из службы; но пострадавший невинно генерал решился обратиться к Кутайсову и объяснить ему бесчестный поступок Аракчеева. Вслед за тем появился вышеупомянутый приказ об увольнении графа Алексея Андреевича от службы.

Вскоре после воцарения Павла у него зародилась мысль о постройке нового дворца на месте бывшего Летнего дворца, переименованного Высочайшим приказом от 20-го ноября 1796 года в Михайловский дворец. 26-го февраля 1797 года здесь происходила уже закладка Михайловского замка, отстроенного с возможной поспешностью в четыре года по проекту Б. И. Баженова и оконченного, после его смерти, архитектором Бренна. Новый дворец был окружен рвами и каменными брустверами, вооруженными орудиями; сообщение производилось через рвы по подъемным мостам. Толщина стен замка напоминала собою крепость. 8-го ноября 1800 года последовало торжественное освящение замка; в этот день Государь в первый раз обедал с семейством в своем новом жилище, а вечером дан был большой бал-маскарад, во время которого замок был открыт для публики, которая могла любоваться роскошью и изяществом убранства вновь созданных чертогов. Но тем не менее праздник не удался вполне по причине крайней сырости, господствовавшей в замке; в комнатах образовался густой туман и, несмотря на тысячи восковых свечей, господствовала повсюду темнота. Хотя доктора предупреждали Государя об опасности для здоровья жить в таком сыром здании, он тем не менее переселился в Михайловский замок со всем семейством 2-го февраля 1801 года; Цесаревич Александр с супругой занимали помещение в первом этаже замка, ныне принадлежащем Николаевскому инженерному училищу; в то время это были самые сырые апартаменты в замке! Император был в восхищении от своего нового дворца, но все-таки, несмотря на все принятые меры предосторожности, пребывание в нем не было безопасно для здоровья. Везде в помещениях заметны были следы ужасающей сырости, которая и с наступлением 1801 года была еще столь велика, что в спальнях оказалось необходимым выложить стены сверху донизу деревом. Печи были недостаточны, чтобы нагреть и высушить воздух. Бархат, которым обиты были стены, во многих комнатах начал покрываться плесенью; многие фрески совершенно слиняли. В большой зале замка постоянно поддерживался огонь в двух больших каминах, и, несмотря на это распоряжение, во всех углах ее образовался сверху донизу слой льда. Густой туман по-прежнему наполнял все комнаты, разрушая живопись и портя мебель. Павел объявил новый дворед загородным и затем учредил почту на немецкий образец, которая два раза в день, при звуке трубы, привозила письма и рапорты. В Михайловском замке Цесаревичу Александру Павловичу пришлось испытать немало новых огорчений и душевных тревог. В 1801 году Императору Павлу благоугодно было вызвать из-за границы в Россию тринадцатилетнего племянника Императрицы Марии Феодоровны, принца Евгения Виртембергского, назначенного уже в 1798 году генерал-майором и шефом Драгунского полка. Воспитателем его был генерал барон Дибич, отец будущего фельдмаршала графа Дибича-Забалканского. С первого же представления Павлу молодого принца он понравился и завоевал себе искреннее расположение Государя. "Savez vous, — сказал Павел Петрович Императрице, — que ce petit drôle а fait ma conquête". С этого дня расположение к нему Императора с каждым днем возрастало поражающим образом; наконец оно дошло до того, что Павел Петрович объявил Дибичу о своем намерении усыновить принца Евгения, прибавив, что он владыка в своем доме и в государстве, и потому возведет принца на такую высокую степень, которая приведет всех в изумление. Закону о престолонаследии, установленному, как казалось, незыблемым образом самим Императором Павлом, угрожало вопиющее нарушение. Положение Александра Павловича становилось с каждым днем все более затруднительным. Несмотря на покорность, внимание и предупредительность сына, подозрительность и недоверие к нему грозного Родителя принимало все более резкие формы. Войдя однажды в комнату Наследника, Император Павел нашел на его столе трагедию "Брут" Вольтера; она оканчивается, как известно, словами Брута:

"Rome est libre: il suffit... Rendons grâces aux dieux!"

Государь призвал сына к себе наверх и, показывая на указ Петра Великого о несчастном Алексее Петровиче, спросил его: знает ли он историю этого Царевича?

Народ с надеждой взирал на восходящее солнце России, как называл Александра князь Платон Зубов. Уже тогда распространилась молва о благодушии и кротости Цесаревича, так что не успевал он показаться на улице, как встречали его благословениями и пожеланиями счастья. Известно было, что Александр всегда старался, по мере сил, облегчать участь всех подпавших под гнев Родителя, и потому распространилась уверенность, что царствование его будет благословенное, отеческое...

С исхода 1800 года настроение Павла Петровича делалось все более мрачным; подозрительность усиливалась. Усматривая, что через вывозимые из-за границы книги наносится "разврат веры, гражданского закона и благонравия", Павел, 18-го апреля 1800 года, Высочайшим указом сенату воспретил привоз в Россию из-за границы всякого рода книг "на каком бы языке оные ни были без изъятия, равномерно и музыку". Никто не был уверен, что будет с ним на следующий день. "Награда утратила свою прелесть, — пишет Карамзин, — наказание — сопряженный с ним стыд". Высочайшим приказом от 12-го мая 1800 года штабс-капитан Кирпичников лишен чинов и дворянства и записан навечно в рядовые, с прогнанием шпицрутенами сквозь 1000 человек в раз. За все царствование Павла не было более жестокого приказа; в нем права дворянства попирались ногами и всякий мог видеть, какая участь ему предстояла бы, если бы он подвергся Монаршему гневу. Столица приняла небывалый, своеобразный вид; в 9 часов вечера, после пробития зари, по большим улицам перекладывались рогатки и пропускались только врачи и повивальные бабки. Тайная комиссия при генерал-прокуроре Обольянинове подвергала допросам с истязаниями. Вызванные этими мерами всеобщее уныние и беспокойство были всеми ощущаемы и вызвали убеждение, что такое положение продлиться не может. В Москве военный губернатор, фельдмаршал граф Салтыков, сам ожидая со дня на день ссылки, высказывал в эти тревожные дни, не стесняясь, мнение, что эта кутерьма долго существовать не может... 9-го марта был в Михайловском замке концерт. Среди собравшегося Двора господствовало мрачное настроение. Великая Княгиня Елисавета была грустна и молчалива; Александр разделял ее печальное настроение духа. Императрица с беспокойством оглядывалась и, казалось, размышляла над тем, какими пагубными мыслями озабочен ее супруг. Перед выходом к вечернему столу произошло следующее: когда обе половины дверей распахнулись, Павел подошел к близ стоявшей Императрице, остановился перед ней, насмешливо улыбаясь, скрестивши руки и, по своему обыкновению, тяжело дыша, что служило признаком сильного недовольства; затем он повторил те же угрожающие приемы перед обоими Великими Князьями: Александром и Константином. В конце концов он подошел к графу Палеву, со зловещим видом шепнул ему на ухо несколько слов и поспешил к столу. Все последовали за ним в молчании и со стесненной грудью. Гробовая тишина царила за этой печальной трапезой, и когда, по окончании ее, Императрица и Великие Князья хотели поблагодарить Императора, он отстранил их от себя с насмешливой улыбкой и вдруг удалился, не простившись. Императрица заплакала и вся семья удалилась, глубоко взволнованная. Наступил понедельник, 11-го марта 1801 года. Саблуков, бывший конногвардейский офицер, повествует в своих правдивых воспоминаниях, что, явившись вечером в 8 часов к Великому Князю Константину Павловичу в Михайловский замок с рапортом как дежурный полковник по полку, он, к удивлению своему, нашел обоих Великих Князей под домашним арестом. Александр Павлович объявил это лично Саблукову и прибавил: "нас обоих водил в церковь Обольянинов, присягать в верности...".

Вскоре после возвращения в полк Саблуков получил приказание немедленно явиться в замок; он тотчас отправился к своему эскадрону, занимавшему караул перед кабинетом Государя. В одиннадцатом часу вышел Император, а за ним следовал дежурный флигель-адъютант Уваров. Подойдя к Саблукову, Государь сказал: "Vous êtes des jacobins". — Оскорбленный этим, Саблуков ответил: "Oui, Sire". — "Pas vous mais le régiment", — повторил Государь. — На это Саблуков возразил: "Passe encore pour moi, mais vous vous trompez pour le régiment". — Государь продолжал: "A я лучше знаю. Сводить караул". Саблуков скомандовал: "направо кругом, марш", и караул выступил из занимаемого им покоя. Затем Император сказал еще, что он велел выслать конный полк из города и расквартировать его по деревням, и приказал Саблукову, чтобы все было готово к выступлению в 4 часа утра, в полном походном порядке.

После этих слов Павел Петрович обратился к двум ундер-лакеям, одетым в гусарскую форму, но невооруженным, и приказал им занять пост в дверях, ведущих в кабинет. Поклонившись особенно милостиво Саблукову, Государь удалился в свой кабинет...

{Половцов}

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Большая Русская Биографическая энциклопедия

Александр I (часть 1)

Император Всероссийский, старший сын Цесаревича Павла

Петровича и Великой Княгини Марии Феодоровны (принцессы

Виртембергской), род. в С.-Петербурге, в Зимнем дворце, 12-го декабря

1777 года; 28-го сентября 1793 года вступил в брак с Баденской

принцессой Луизой-Марией-Августой, нареченной при святом

миропомазании Елисаветой Алексеевной; Наследником Цесаревичем

сделался 6-го ноября 1796 года; вступил на престол 12-го марта 1801

года; скончался в Таганроге 19-го ноября 1825 года; имел двух

дочерей: 1) Марию Александровну, родившуюся 8-го мая 1799 года и

скончавшуюся 27-го июля 1800 года, и 2) Елисавету Александровну, род.

3-го ноября 1806 года и скончавшуюся 30-го апреля 1808 года.

Великий

Князь Александр Павлович (1777—1796).

После

тревожных сентябрьских дней 1777 года, когда небывалое в летописях

Петербурга наводнение грозило столице гибелью, настало для

Императрицы Екатерины радостное событие. В понедельник, 12-го

декабря, в девять и три четверти часа утра, Великая Княгиня Мария

Феодоровна разрешилась от бремени сыном, которому дано, по желанию

Императрицы, имя Александра, в честь Александра Невского, святого

народного для России и для Петербурга в особенности. Династия,

наконец, упрочилась, а вместе с тем для Императрицы представлялась в

будущем возможность назначить себе наследника по сердцу. Крещение

Александра Павловича совершено было 20-го декабря; восприемниками его

были заочно Император Римский Иосиф II и король Прусский Фридрих

Великий. Таким образом, будущий творец Священного Союза уже с

колыбели связан был духовным родством с венценосцами Австрии и

Пруссии. Затем начался целый ряд великолепных придворных и народных

празднеств, данных Императрицей и ее вельможами. "До поста

осталось каких-нибудь две недели, — писала в феврале 1777 года

Екатерина Гримму, — и между тем у нас будет одиннадцать

маскарадов, не считая обедов и ужинов, на которые я приглашена.

Опасаясь умереть, я заказала вчера свою эпитафию".

С

первых же дней жизни Великого Князя Александра Павловича державная

бабка всецело предалась мысли воспитать продолжателя великих дел ее

славного царствования, называя его в своей переписке будущим

венценосцем (porteur

de couronne en herbe). Признавая сына и невестку неспособными

воспитать будущего русского Государя, Екатерина, как глава

Императорского дома, считала свои правом и обязанностью взять на себя

заботы по его воспитанию, в надежде видеть в нем впоследствии

воплощение лучших своих дум и стремлений. Она лелеяла его детство,

назначала ему наставников и руководила его учением, сосредоточивая на

нем самую горячую нежность, заботливость и никогда не теряемый из

виду династический интерес.

Александр

Павлович в первые годы его младенчества был вверен попечению

генеральши Софии Ивановны Бенкендорф

(урожденной

Левенштерн), вдове Ревельского коменданта. Выбор няни был весьма

удачен. Эго была жена первого камердинера Великого Князя: Прасковья

Ивановна Гесслер,

родом

англичанка, женщина редких достоинств; она передала хорошие привычки

и наклонности своему питомцу, который приобрел от нее любовь к

порядку, простоте и опрятности, и навсегда сохранил к ней

благоговейное уважение. Екатерина также отзывалась с большим

уважением о г-же Гесслер; восхваляя в 1793 году физическое и

моральное воспитание Великого Князя Александра, Императрица сказала

своему секретарю Храповицкому: "Если у него родится сын и той же

англичанкой так же семь лет воспитан будет, то наследие престола

Российского утверждено на сто лет. Какая разность между воспитанием

его и отцовским".

Екатерина

приступила к делу физического воспитания своего внука во всеоружии

научных знаний и опытности, и оно не оставляло желать ничего лучшего.

Прежде всего Императрица позаботилась о том, чтобы закалить здоровье

своего внука. "Как только господин Александр родился, —

писала Екатерина в 1778 году шведскому королю Густаву III, — я

взяла его на руки, и после того как его вымыли, унесли в другую

комнату, где и положили на большую подушку. Его обвернули очень

легко, и я не допустила чтобы его спеленали иначе как посылаемая при

сем кукла. Когда это было сделано, то господина Александра положили в

ту корзину, где кукла, чтобы женщина, при нем находившаяся, не имела

никакого искушения его укачивать: эту корзину поставили за ширмами на

канапе. Убранный таким образом господин Александр был передан

генеральше Бенкендорф; в кормилицы ему была назначена жена молодца

садовника из Царского Села, и после крещения своего он был перенесен

на половину его матери, в назначенную для него комнату. Это —

обширная комната, посреди которой расположен на четырех столбах и

прикреплен к потолку балдахин, и занавесы, под которыми поставлена

кровать господина Александра, окружены балюстрадой, вышиною по

локоть; постель кормилицы за спинкой балдахина. Комната обширна, для

того чтобы воздух в ней был лучше; балдахин посреди комнаты, против

окон, для того чтобы воздух мог обращаться свободнее вокруг балдахина

и занавесок. Балюстрада препятствует приближаться к постели ребенка

многим особам за раз; скопление народа в комнате избегается и не

зажигается более двух свечей, чтобы воздух вокруг него не был слишком

душным; маленькая кровать господина Александра, так как он не знает

ни люльки, ни укачивания, — железная без полога; он спит на

кожаном матрасе, покрытом простыней, у него есть подушечка и легкое

английское одеяло; всякие оглушительные заигрывания с ним избегаются,

но в комнате всегда говорят громко, даже во время его сна. Тщательно

следят, чтобы термометр в его комнате не подымался никогда свыше 14

или 15 градусов тепла. Каждый день, когда выметают в его комнате,

ребенка выносят в другую комнату, а в спальне его открывают окна для

возобновления воздуха; когда комната согреется, господина Александра

снова приносят в его комнату. С самого рождения его приучили к

ежедневному обмыванию в ванне, если он здоров... Как скоро только

весною воздух сделался сносным, то сняли чепчик с головы господина

Александра и вынесли его на воздух; мало-помалу приучили его сидеть

на траве и на песке безразлично, и даже спать тут несколько часов в

хорошую погоду, в тени, защищенный от солнца. Тогда кладут его на

подушку, и он отлично отдыхает таким образом. Он не знает и не терпит

на ножках чулок и на него не надевают ничего такого, что могло бы

малейше стеснять его в какой-нибудь части тела. Когда ему минуло

четыре месяца, то чтобы его поменьше носили на руках, я дала ему

ковер... который расстилается в его комнате... здесь-то он

барахтается, так что весело смотреть. Любимое платьице его, это —

очень коротенькая рубашечка и маленький вязаный очень широкий

жилетик; когда его выносят гулять, то сверх этого надевают на него

легкое полотняное или тафтяное платьице. Он не знает простуды".

В

заключение Екатерина говорит, что Александр полон, велик, здоров и

очень весел, и не кричит почти никогда (il est gros, grand, bien

portant et fort gai, et ne criant presque jamais).

Из

этих строк очевидно, с какой любовью и заботливостью с самого

рождения своего старшего внука Екатерина входила во все подробности

физического воспитания Александра, направляя его самым рациональным

образом.

Не

долго Александр Павлович оставался одиноким без товарища. Екатерина с

нетерпением поджидала появления второго внука; "мне все равно, —

говорила она, — будут ли у Александра сестры, но ему нужен

младший брат". Желания Императрицы вскоре осуществились: 27-го

апреля 1779 года у Марии Феодоровны родился второй сын. "Этот

чудак, — писала Екатерина Гримму, — заставлял ожидать

себя с половины марта и, двинувшись наконец в путь, упал на нас как

град в полтора часа... но этот слабее брата и при малейшем холоде

прячет нос в пеленки". В это время Екатерина задумала уже

знаменитый греческий проект, и потому при крещении дано ему имя

Константин.

меня спросили, — писала по этому поводу Екатерина, — кому

быть восприемником. Всего бы лучше любезнейшему другу моему

Абдул-Гамиду, — отвечала я; но так как турку нельзя крестить

христианина, то, по крайней мере, сделаем ему честь и назовем

младенца Константином... И вот я справа с Александром, а слева с

Константином".

Второй

внук также поступил на ближайшее попечение бабушки и, следовательно,

к нему применили тот же метод физического воспитания, как и к

Александру. С тех же пор, как братья могли предаться совместно своим

детским играм, они, по желанию Екатерины, остались неразлучными.

Воспитание

Великого Князя Александра Императрица старалась поставить на высоту

современных ей педагогических требований.

Попечителем

при обоих Великих Князьях Александре и Константине Павловичах

Екатерина назначила генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова.

Это был ловкий,

но ограниченный царедворец, весьма твердо знавший придворную науку.

Отличительной чертой его характера была угодливость. По грубому

выражению одного из сотрудников Салтыкова по воспитанию, Александра

Павловича, Массона, его главным делом при Великих Князьях было

предохранить их от сквозного ветра и засорения желудка. Наружность

его была не привлекательная. Современник изображает его человеком

небольшого роста, с огромной головой, невзрачным и неуклюжим,

тщедушным, хворым, с постоянной гримасою на лице. Нельзя

предположить, чтобы Екатерина придавала какое либо особое значение

воспитательным качествам Салтыкова; выбор ее был, вероятно, вызван

тем обстоятельством, что Салтыков был в милости у великокняжеской

четы, заведуя их двором уже 10 лет (с 1773 года). Екатерина не могла

не заметить искусства, с которым пробирался Салтыков между подводными

камнями, которыми усеяна была дорога между большим и малым дворами.

Говорят, что при этом случае он умел умерять выражение

неудовольствия, которое ему поручалось передать, а с другой стороны —

смягчал и ответы сына, докладывая о них матери так, что обе

враждующие стороны оставались им довольны. Вообще Салтыкову

предназначалась роль ширмы, за которой скрывалась венценосная

бабушка. Притом, нельзя упустить из виду еще и то обстоятельство, что

Екатерина могла положиться на эту ширму, а этим свойством Салтыкова

нельзя было пренебрегать при существовавшей тогда обстановке

придворной жизни.

Императрица

продолжала по-прежнему лично входить во все подробности воспитания

своих внуков. Это видно из подробного наставления

о воспитании

Великих Князей, написанного Екатериною для Салтыкова и врученного ему

13-го марта 1784 года при особом рескрипте. В этом рескрипте

Императрица говорит: "Богу благодарение! Неоспоримо, что

природное сложение Их Высочеств, здоровье их и качества души и ума

соответствуют в полной и редкой мере принятому об них попечению.

Старшему приспело уже время перейти из присмотра младенчеству

сродственного, в руководство отроку отродию его приличное. Брать его

по привычке и горячей любви между ними, да будет неразлучен со

старшим братом, которого пример ему нужен и полезен". Затем

Екатерина переходит к самому Салтыкову, мотивируя свой выбор

следующим образом: "В главные приставники над воспитанием искали

мы особу добронравную, поведения основанного на здравом рассудке и

честности, и который с детьми умел бы обходиться приятно и ласково.

Уверены мы, что вы, соединяя в себе сии качества, ревность ваша к

добру и испытанную вашу честность употребите в служении, в котором по

великой его важности будете

руководимы единственно нами во всех случаях".

В

марте 1785 года, Екатерина сообщает в следующих выражениях известие о

мероприятиях своих по воспитанию внуков: "Господа Александр и

Константин между тем перешли в мужские руки и в их воспитании

установлены неизменные правила (leur éducation а reçu

des règles immuables); но они все-таки приходят прыгать вокруг

меня и мы сохраняем прежний тон, смею утверждать, что эти дети подают

очень великие надежды (j´ose affirmer que ce sont des enfants de la

plus grande espérance)".

Назначив

верного человека главным приставником при внуках, Екатерина

озаботилась приисканием способного исполнителя своих педагогических

предначертаний. Выбор ее остановился на швейцарском гражданине

Лагарпе;

это был человек,

преисполненный гуманными взглядами философов 18-го века, неподкупной

честности и независимого характера.

Выбор

Лагарпа состоялся при следующих обстоятельствах: в 1782 году Лагарп

был избран Гриммом, чтобы сопутствовать в Италии брату фаворита

Александра Дмитриевича Ланского. Ум и здравый смысл Лагарпа, по

отзыву Екатерины, очаровал присутствующих и отсутствующих, и

Императрица пожелала, чтобы он сопровождал порученного его попечению

молодого человека до Петербурга. Путешественники прибили в Петербург

в начале 1783 года и Лагарп назначен состоять кавалером при Великих

Князьях; назначение его совпало с переходом их от женского надзора к

мужскому. Преподавание Лагарпа началось с французского языка. 10-го

июня 1784 года Лагарп представил Императрице обширную записку, как бы

педагогическую исповедь, в которой изложил, какие предметы и при

помощи каких пособий он может и должен преподавать Великим Князьям.

Записка Лагарпа, дополняющая собою инструкцию Екатерины, и решила его

судьбу. Императрица вполне одобрила записку и написала:

"действительно, кто составил подобный мемуар, тот способен

преподавать не только один французский язык". В следствие этого

Лагарп был официально признан наставником Великих Князей с

увольнением от должности кавалера.

"Провидение,

по-видимому, возымело сожаление над миллионами людей, обитающих

Россию",—пишет Лагарп в своих записках, отступив на этот

раз от обычной скромности,—"но лишь Екатерина могла

пожелать, чтобы ее внуки были воспитаны как люди".

С

первых же дней появления республиканца при дворе Екатерины, он

сделался задушевным другом и любимым наставником своего царственного

воспитанника, проявлявшего к нему трогательную привязанность. Чувства

искренней любви и благодарности к Лагарпу неизменно сохранились в

сердце Александра до конца его земного поприща.—"Я вам

обязан тем, что я знаю (Je vous dois le peu de ce que je sais)",

писал Александр Лагарпу 16-го января 1808 года. — "Tout ce

que je sais et tout ce que peut-être je vaux, c´est à

M-r Laharpe que je le dois", сказал Император Александр в 1814

году, представляя Лагарпа Прусскому королю и его сыновьям. Подобный

же отзыв и в ту же эпоху слышал и Михайловский-Данилевский и записал

его в свой дневник: "Никто более Лагарпа, — сказал

Александр, — не имел влияния на мой образ мыслей. Не было бы

Лагарпа, не было бы Александра". Те же, мысли высказал Александр

уже в ?796 году князю Адаму Чарторижскому, отзываясь о Лагарпе, как о

человеке высоких добродетелей, истинном мудреце, строгих правил,

сильного характера, которому он обязан всем, что в нем есть хорошего,

всем что он знает; ему в особенности, утверждал Александр, он был

обязан теми началами

правды и справедливости,,

которые он имеет счастье носить в своем сердце,

куда внедрил их его наставник. Лагарп

также душевно привязался к своему даровитому ученику. По мнению его,

Александр родился с самыми драгоценными задатками высоких доблестей и

отличнейших дарований. "Ни для одного смертного, — сказал

в 1815 году Лагарп Михайловскому-Данилевскому, — природа не

была столь щедра. С самого младенчества замечал я в нем ясность и

справедливость в понятиях (justesse d´idées)". Вообще и

тогда еще Лагарп не мог без восхищения говорить о питомце своем.

Екатерина

вполне доверяла Лагарпу и неоднократно выражала сочувствие и

одобрение содержанию читанного им курса, каждый отдел которого ею

тщательно просматривался. "Будьте якобинцем, республиканцем, чем

вам угодно, — сказала ему однажды Екатерина, — я вижу что

вы честный человек, и этого мне довольно; оставайтесь при моих внуках

и ведите свое дело так же хорошо, как вели его до сих пор".

При

всех своих достоинствах Лагарп не был, конечно, чужд и недостатков:

он сам признавал себя идеалистом и теоретиком, знакомым более с

книгами, нежели с людьми. Только впоследствии, когда, по возвращении

в отечество, Лагарп столкнулся с жизнью и страстями человеческими и

приобрел не достававшую ему жизненную и политическую опытность, он

отказался от многих либеральных увлечений и теоретических

умозаключений. В 1802 году он начал даже усматривать величайшее благо

в разумном самодержавии, и в этом новом духе преподавал Александру

наставления.

Современники

встретили выбор главного наставника Александра не вполне

сочувственно. Однажды юный Великий Князь, бросаясь на шею к Лагарпу,

был осыпан пудрой с его парика — и когда Лагарп сказал:

"посмотрите, любезный князь, на что вы похожи", Александр

отвечал: "все равно; никто меня не осудит за то, что займу от

вас". Как раз в этом и ошибся Александр. Вигель, относящийся в

своих воспоминаниях вообще враждебно к преобразовательной

деятельности Александра, разразился в них следующей филиппикой против

Лагарпа, которая заслуживает внимания как отголосок мнения всех

тогдашних приверженцев старых порядков: "Воспитание Александра,

— пишет Вигель, — было одной из великих ошибок Екатерины;

образование его ума поручила она женевцу Лагарпу, который, оставляя

Россию, столь же мало знал ее, как в день своего прибытия и который

карманную республику свою поставил образцом будущему самодержцу

величайшей Империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и

созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребенка. Но не

разжевавши их, можно сказать, не переваривши их, призвал он их себе

на память в тот день, в который начал царствовать".

Нет

сомнения, что другой современник Крылов в басне: "Воспитание

льва"

также намекает

на неправильное воспитание Александра. Орел, воспитывая львенка,

обучает его, к ужасу звериного света, вить гнезда; в заключение

рассказа баснописец приводит нравоучение, что важнейшая наука для

царей знать свойство своего народа и выгоды земли своей.

А.

С. Стурдза, консервативный образ мыслей которого достаточно известен,

высказывается более снисходительно относительно Лагарпа, величая его

Аристотелем новейшего Александра; он признает за ним заслугу в том,

что он внушил и глубоко внедрил в сердце своего воспитанника

религиозное уважение к человеческому достоинству — качество,

драгоценное для Монарха вообще — и незаменимое для самодержца.

("Ce

qu´il sut lui inspirer et graver profondément dans son coeur,

ce fut un respect religieux pour la dignité de l´homme,

qualité précieuse dans un souverain, inappréciable

dans un autocrate").

Коснувшись

вкратце воспитательной роли Лагарпа, необходимо сказать несколько

слов и о прочих наставниках Александра.

Законоучителем

и духовником, или как значится в придворных календарях того времени:

наставником в христианском законе, Императрица избрала протоиерея

Андрея

Афанасьевича Самборского. Он

занимал эту должность с 1784 года до обручения Великого Князя в 1793

году. Прекрасный выбор Екатерины не раз подвергался осуждению. Доныне

историки осуждают Самборского в том, что он не умел сообщить своему

царственному ученику истинного понимания духа православной церкви; на

него смотрели, как на человека светского, лишенного глубокого

религиозного чувства. Обвинения эти не могут быть признаны

справедливыми. Неблагоприятные отзывы о Самборском отчасти вызваны

были, вероятно, отзывами Императора Александра, заметившего

впоследствии относительно своих юношеских религиозных чувств

следующее: "Я был, как и все мои современники, не набожен".

Но этот взгляд навеян позднейшими религиозными увлечениями Императора

Александра, и еще вопрос была ли эта вновь обретенная набожность

полезнее государству душевного настроения юношеских годов Великого

Князя. Наставления Самборского преисполнены были, напротив того,

истинно христианским духом; об этом свидетельствует вся переписка

Самборского, и нелицеприятный суд истории должен призвать, что

законоучитель, избранный Великой Екатериной, который учил Великого

Князя: находить во всяком человеческом состоянии — своего

ближнего, и тогда никого не обидите, и тогда исполнится закон Божий",

— вне всякого сомнения, стоял вполне на высоте своего

призвания. Поэтому, наперекор вышеупомянутому взгляду, позволительно,

напротив того, утверждать, что именно благодаря влиянию Самборского

окрепло религиозное чувство Александра Павловича. Недоброжелателей и

завистников Самборского, конечно, смущало и то обстоятельство, что

Императрица, во внимание к долголетнему пребыванию его за границей,

разрешила ему носить светскую одежду и брить бороду. После этого

легко было обвинять Андрея Афанасьевича в некотором умышленном

отступлении от чистоты православия; к тому же этому бритому,

образованному законоучителю поручено было преподавать Великим Князьям

и английский язык — пример, едва ли не единственный в истории

русской педагогии.

Обратимся

теперь к второстепенным деятелям, призванным к участию в деле

воспитания Великого Князя Александра. Генерал-поручик Александр

Яковлевич Протасов,

родственник

графа Александра Романовича Воронцова, состоял при Великом Князе в

звании придворного кавалера, т.е. воспитателя. Он пользовался

расположением Императрицы за усердное и добросовестное исполнение

своих обязанностей и, вероятно, обратил на себя ее внимание, будучи

еще новгородским губернатором, твердым и человеколюбивым образом

действий при усмирении взбунтовавшихся в 1783 году крестьян. Массон

отзывается в своих записках о Протасове крайне неуважительно, называя

его "borné, mystérieux, bigot, pusillanime".

Дневные записки Протасова и переписка его свидетельствуют, что отзыв

Массона не может быть признан справедливым. Из записок Протасова

видно, что он, как верный сын православной церкви и строгий хранитель

дворянских преданий и сложившихся форм русской общественной жизни, не

сходился в политических взглядах с Лагарпом; он называл его

"человеком, любящим народное правление", хотя, впрочем, с

честнейшими намерениями. Свободомыслие Лагарпа признавалось

Протасовым опасным и вредным для Великого Князя. В одном только деле

у этих двух непримиримых антагонистов проявлялось трогательное

единодушие: в старании внушить Александру любовь и уважение к отцу,

сблизить его с ним. Когда, в начале августа 1796 г., Протасов

расстался с своим воспитанником, родители его благодарили Александра

Яковлевича за то, что он возвратил им сына ("Ils m´ont tous deux

remercié pour leur avoir rendu leur fils"). Что же

касается до нравственных добродетелей, которые Протасов старался

привить Великому Князю, то едва ли между ним и Лагарпом могло

существовать разногласие; строгость предъявляемых ими требований была

одинакова. Не подлежит сомнению, что Протасов своими советами и

внушениями неоднократно оказывал благотворное влияние на сердце и

совесть Великого Князя.

Преподавателями

наук были избраны: по русской словесности и истории известный

писатель Михаил

Никитич Муравьев,

по ботанике

знаменитый Паллас,

по физике

академик Крафт,

по математике

полковник Массон.

Заботы

Екатерины о воспитании Александра не ограничились выбором наставников

и сочинением известного наставления. Она сама взяла перо в руки,

чтобы создать полезную для внуков детскую библиотеку. Таким образом

появилась "Бабушкина

азбука",

которая и

составила библиотеку Великих Князей Александра и Константина

Павловичей. Азбука заключает в себе повести и беседы, пословицы и

поговорки, сказку о царевиче Фивее; кроме того, в ней занимает

выдающееся место изложение событий русской истории от начала

Российского государства до первого нашествия татар на Россию (с 862

по 1224 год). Предназначая свой труд для назидания внуков,

Императрица изложила события в таком виде, чтобы они действовали

благотворно на воображение детей и служили для них примерами.

Приготовляясь

на исходе 1786 года к путешествию в Новороссию и в Крым, Екатерина

намеревалась взять с собой обоих внуков: Александра и Константина,

чтобы познакомить их с Россией. Цесаревич и Великая Княгиня Мария

Феодоровна оскорбились этим намерением и в почтительном письме

просили оставить Великих Князей в Петербурге. Екатерина отвечала:

"Дети ваши принадлежат вам, но в то же время они принадлежат и

мне, принадлежат и государству. С самого раннего детства их я

поставила себе в обязанность и удовольствие окружать их нежнейшими

заботами. Вы говорили мне часто и устно, и письменно, что мои заботы

о них вы считаете настоящим счастьем для своих детей и что не могло

случиться для них ничего более счастливого. Я нежно люблю их. Вот как

я рассуждала: вдали от вас для меня будет утешением иметь их при

себе. Из пяти трое (т.е. все дочери) остаются с вами; неужели одна я,

на старости лет, в продолжение шести месяцев, буду лишена

удовольствия иметь возле себя кого-нибудь из своего семейства?"

Царственная бабушка осталась непреклонной и отъезд Великих Князей был

решен бесповоротно. Но злой рок распорядился иначе: Великий Князь

Константин заболел корью и 7-го января 1787 года, Екатерина должна

была выехать из Петербурга одна. Однако, к концу путешествия,

Императрица вытребовала к себе обоих внуков в Москву; отъезд Их

Высочеств из Царского Села состоялся 22-го мая.

Любопытно

проследить за это время начавшуюся уже ранее детскую переписку

Александра и Константина с державной бабушкой; она, за немногими

исключениями, велась на русском языке. Достаточно одного беглого

обзора ее, чтобы убедиться, насколько в этих письмах ярко

обрисовываются будущие особенности характера обоих Великих Князей.

Первые записочки Александра к державной бабушке относятся к самым

ранним годам его детства; затем переписка обоих Великих Князей

длилась в продолжение всего путешествия Императрицы в Крым. Сравнивая

между собой письма Александра и Константина, нельзя не обратить

внимания на заключительные слова их. Александр пишет: "Я люблю

вас всем сердцем и душою. Целую ваши ручки и ножки (иногда

прибавлялось и маленький пальчик), ваш нижайший внук Александр".

Константин придает окончанию своих писем совершенно иной оборот;

всякие нежности отсутствуют; он пишет: "Я пребываю ваш, бабушка,

покорнейший внук Константин". Во французских письмах замечается

тот же характер. Константин пишет: "Je suis, avec respect, votre

très obéissant petit fils". Александр же

оканчивает свои нежные послания бабушке следующим образом: "Je

baise vos mains et vos pieds. Votre très humble et très

obéissant petit fils".

С

1790 года Екатерина была озабочена приисканием подходящей невесты для

Великого Князя Александра Павловича. Доверенным лицом Императрицы по

этому важному делу был будущий государственный канцлер граф Николай

Петрович Румянцев.

Окончательно

выбор ее остановился на дочери маркграфа Баденского Луизе-Августе.

30-го октября

1792 года принцесса прибыла в Петербург в сопровождении младшей

сестры Фредерики-Доротеи.

"L´aînée

plus on la voit et plus elle plaît", писала Екатерина

Румянцеву; Великий Князь Александр оказался того же мнения. По

замечанию Протасова, невеста, для него избранная, как нарочно для

него создана. 9-го мая 1793 года состоялось миропомазание 14-летней

принцессы Луизы, которая наречена Великой Княжной Елисаветой

Алексеевной·. 10-го

мая последовало обручение с Великим Князем Александром Павловичем, а

28-го сентября того же года — бракосочетание. "C´est

Psyché unie à l´Amour", замечает восторженно

Екатерина в своей переписке.

В

дневных записках своих Протасов 15-го ноября 1792 года записал

следующее: "Мой воспитанник — честный человек, прямой

христианин, доброты души его нет конца, телесные доброты его всем

известны. Невеста, ему избранная, как нарочно для него создана. Если

Александр Павлович имеет некоторые слабости, яко то —

праздность, медленность и лень, имею надежду, что хорошие его

качества переработают отчасти его недостатки... Если вперед при нем

будет хороший человек, не сомневаюсь нимало, чтоб он еще лучше

сделался".

Нельзя

не пожалеть, что Императрица несколько поспешила с браком 16-летнего

внука; вредные последствия этого преждевременного шага не замедлили

отозваться на не окончившем еще свое воспитание юноше. Любопытно

проследить по запискам Протасова замеченные им, по этому случаю, в

своем воспитаннике в разное время перемены. "Александр Павлович

отстал нечувствительно от всякого рода упражнений; пребывание его у

невесты и забавы отвлекли его высочество от всякого прочного

умствования... он прилепился к детским мелочам, а паче военным...

подражал брату, шалил непрестанно с прислужниками в своем кабинете

весьма непристойно... Причина сему — ранняя женитьба и что

уверили его высочество, будто уже можно располагать самому собою...

его высочество, совершенно отстав от упражнений, назначенных с

учителями, упражнялся с ружьем и в прочих мелочах... Сколько ни

твердил я до окончания сего года, что праздность есть источник всех

злых дел, а между тем лень и нерадение совершенный делают ему вред.

Вот как.", заключает Протасов, "к сожалению моему окончился

16-й год и наступил 17-й".

В

переписке А. Я. Протасова с графом А. Р. Воронцовым встречаются по

этому же предмету еще более резкие отзывы огорченного положением дел

воспитателя.

Хотя

Екатерина и была, по-видимому, полновластной распорядительницей

воспитания Великого Князя Александра, но она не имела возможности

совершенно отстранить от него влияние родителя. Императрица

предвидела это неизбежное зло уже вскоре после рождения внука, и в

1778 году писала Гримму: "Во всяком случае из него выйдет

отличный малый. Боюсь за него только в одном отношении, но об этом

скажу вам на словах. Домекайте (à bon nez salut)".

Предвидение Екатерины, к сожалению, оправдалось вполне. Со

вступлением Александра в юношеский возраст, отцовское влияние

неизбежным образом усилилось и внесло новые противоречия в дело

воспитания. "Le

père prend toujours plus d´ascendant sur les fils", —

пишет

Протасов

в

1796 году.

Для верной

оценки характера Александра, каким он проявился впоследствии, во

время его самодержавства, нельзя упустить из вида указанное выше

обстоятельство и должно принять в соображение, что ему суждено было

провести детство и юность между двумя противоположными полюсами:

гениальной бабкой и гатчинской кордегардией. Привязанности Александра

мучительным образом делились между Екатериной и его родителями. Ему

приходилось угождать то одной, то другой стороне и беспрестанно

согласовать несхожие вкусы, скрывая, по необходимости, свои чувства.

Влияние этих впечатлений можно проследить и в характере Александра

Павловича; ему никогда не удалось отрешиться, во всех своих

начинаниях, от некоторой присущей ему двуличности и скрытности,

соединенных с недоверием вообще к людям, — недостатки,

развившиеся под влиянием обстановки, среди которой он возмужал. Таким

образом в уме Александра постепенно вкоренялась двойственность в

делах и в мыслях, которая преследовала его затем в продолжение всей

его жизни.

Гатчинская

кордегардия привила Александру еще другое зло: увлечение фронтом,

солдатской выправкой, парадоманией. Усмотрев в выправке существенную

сторону военного дела и свыкнувшись с подобным взглядом, он

впоследствии перещеголял в этом искусстве даже брата Константина,

которого нельзя, однако, заподозрить в равнодушии к этой, излюбленной

им уже с детства, специальности. В 1817 году Цесаревич Константин

Павлович писал генерал-адъютанту Сипягину: "Ныне завелась такая

во фронте танцевальная наука, что и толку не дашь... я более 20-ти

лет служу и могу правду сказать, даже во время покойного Государя был

из первых офицеров, а ныне так премудрено, что и не найдешься".

Великий

Князь Александр, совместно с братом, ежегодно все более и более

привлекались Цесаревичем к экзерцициям гатчинских войск. "Должен

сознаться,— писал Александр Лагарпу 27-го октября 1795 года, —

что, к сожалению, прошлое лето мало доставило мне времени для

занятий. Главным развлечением служили слишком частые маневры, учения

и парады в Павловске, ибо вместо одного раза в неделю, как мы ездили

в предыдущие годы, мы бывали до трех, а иногда и до четырех раз в это

лето, а по вторникам и пятницам по обыкновению; сочтите, что

оставалось". В следующем затем году фронтовые занятия Великого

Князя еще более расширились, окончательно отвлекая его от всяких

научных занятий. "Нынешним летом могу действительно сказать, —

писал Александр Лагарпу 13-го октября 1796 года, — что я

служил,

ибо, представьте

себе, каждый день, в 6 часов утра, мы должны были ездить в Павловск и

оставаться там до первого часа, а часто даже и после обеда, не

исключая воскресных и праздничных дней, с тою разницей, что в эти дни

мы имели время возвращаться в Царское Село к обедне".

Служба

при гатчинских войсках причинила Александру еще одно зло: она вызвала

глухоту левого уха. "Я в молодости стоял близ батареи, —

рассказывал Император Александр в 1818 году, — от сильного гула

пушек лишился слуха в левом ухе". Эти слова Государя тогда же

записанные очевидцем флигель адъютантом Михайловским-Данилевским,

доказывают несправедливость того известия, по которому виновницей

глухоты Александра Павловича является будто бы, Екатерина, желавшая

приучить внука еще в младенчестве к игрушечным выстрелам и вызвавшая

этой неосторожностью повреждение в неокрепшем еще слуховом нерве

будущего Императора.

Протасов

в своей переписке упоминает впервые о глухоте Александра Павловича в

письме от 18-го мая 1794 года и замечает, что он упорно отказывается

от совета докторов Рожерсона и Бека, уклоняется вместе с тем от

всякого пользования лекарствами.

Что

же это были за гатчинские войска, в которых Александр научился

уму-разуму "по нашему, по-гатчински", и олицетворявшие

собой как бы государство в государстве. Екатерина всегда опасалась

для своих внуков неправильной постановки военного обучения: "понеже

все касательно службы,— писала Императрица, вероятно, H. И.

Салтыкову, — не есть и быть не может детской игрушкой". Но

в действительности обстоятельства сложились иначе. По какому-то

необъяснимому недоразумению или упущению, Екатерина с 1782 года

допустила постепенное сформирование и усиление гатчинских войск,

образованных из всех трех родов оружия, и таким образом, среди

российской армии, могли, на законном оснований, появиться какие-то

обособленные войска, устроенные по прусскому образцу и походившие на

карикатуру уже отживших свое время Фридриховских порядков.

Организация, обмундирование и обучение гатчинцев не имели ничего

общего с порядками, существовавшими в правительственных российских

войсках. В 1796 году гатчинские войска состояли уже из шести

батальонов пехоты, егерской роты, четырех кавалерийских полков

(жандармского, драгунского, гусарского и казачьего) и пешей, и конной

артиллерии. Всего, по списку 6-го ноября 1796 года, в них числилось

2399 человек (в том числе 19 штаб- и 109 обер-офицеров).

Личный

состав гатчинских войск был более чем Плачевный. Один из

современников отзывается о Гатчинских офицерах следующим нелестным

образом: "Это были по большей части люди грубые, совсем не

образованные, сор нашей армии: выгнанные из полков за дурное

поведение, пьянство или трусость, эти люди находили убежище в

гатчинских батальонах и там добровольно, обратясь в машины, без

всякого неудовольствия переносили всякий день от Наследника брань, а

может быть, иногда и побои. Между сими подлыми людьми были и

чрезвычайно злые. Из гатчинских болот своих они смотрели с завистью

на счастливцев, кои смело и гордо шли по дороге почестей. Когда,

наконец, счастье им также улыбнулось, они закипели местью: разъезжая

по полкам, везде искали жертв, делали неприятности всем, кто

отличался богатством, приятною наружностью или воспитанием, а потом

на них доносили". Из этой среды более всех приобрел впоследствии

известность своей лютостью бывший прусский гусар Федор

Иванович Линденер. При

воцарении Павел произвел его в генерал-майоры и назначил инспектором

кавалерии. В кавалерийских полках долго помнили его имя; он сотнями

считал людей, коих далось ему погубить. Ростопчин, в своей переписке,

отозвался о Линдере в 1794 году в следующих нелестных выражениях:

"Пошлая личность, надутая самолюбием (plat personnage, bouffi

d´amour propre), выдвинутая вперед минутной прихотью Великого Князя.

Этот человек очень опасен, будучи подозрителен и недоверчив, тогда

как властелин легковерен и вспыльчив". Другой выдающийся герой

среди этой своеобразной школы раболепства и самовластия был Алексей

Андреевич Аракчеев,

сделавшийся, по

истинно роковой случайности, еще до воцарения Павла близким человеком

гуманного воспитанника Лагарпа. По отзыву того же современника,

"Аракчеев возмужал среди людей отверженных, презираемых,

покорных, хотя завистливых и недовольных, среди малой гвардий,

которая должна была впоследствии осрамить, измучить и унизить

настоящую старую гвардию".

Но

всем этим не ограничилось растлевающее влияние гатчинской атмосферы.

Независимо от военной выправки "по нашему, по-гатчински",

как выражался в то время юный Великий Князь, ему приходилось еще

слышать при малом дворе резкое осуждение правления Екатерины и

нередко также наставления далеко не гуманного свойства. Так,

например, однажды, по поводу кровавых событий французской революции,

Павел сказал своим сыновьям: "Вы видите, мои дети, что с людьми

следует обращаться, как с собаками". Подобные нравоучения,

конечно, весьма мало согласовались, или, лучше сказать, совсем

расходились с наставлениями Екатерины и Лагарпа и невольно водворяли

смуту в неустановившемся еще миросозерцании Александра. Стоит

припомнить следующий рассказ. Однажды, в 1792 году, Великий Князь

Александр вступил с некоторыми лицами в рассуждение о

правах человека. На

сделанный ему вопрос, откуда он почерпнул эти сведения, Александр

признался, что Императрица ("sa bonne maman", как он ее

называл) прочла с ним французскую конституцию, разъяснив ему все

статьи ее, равно как и причины французской революции.

Рассмотрим

теперь, к каким политическим взглядам и убеждениям привели Великого

Князя Александра воспитание и ненормальная семейная обстановка. Ответ

на этот вопрос могут дать несколько свидетельств несомненной

исторической достоверности, ясность и определенность которых не

оставляет желать ничего лучшего.

Обратимся

к главнейшему из них, рисующему без всякой утайки, самыми яркими

красками мировоззрение и нравственное душевное настроение внука

Екатерины. Это письмо Великого Князя Александра к другу своему,

Виктору Павловичу

Кочубею,

от 10-го мая

1796 года. При чтении этого любопытного письма прежде всего поражает

отрицательное, почти враждебное отношение Александра к

правительственной системе своей державной бабки, с которой он в

сущности был еще весьма мало знаком, не будучи к тому же еще

способен, по молодости лет и по своей неопытности, должным образом

оценить необыкновенный гений этой государыни. "В наших делах, —

пишет Великий Князь, — господствует неимоверный беспорядок;

грабеж со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется,

изгнан отовсюду, и Империя, несмотря на то, стремится лишь к

расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному

человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся

в нем злоупотребления, это выше сил не только человека, одаренного,

подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения".

Впоследствии Александр отнесся с большой справедливостью к памяти

Екатерины II. Он

сказал:

"Catherine était pleine de prudence et d´esprit. C´était

une grande femme dont la mémoire vit à jamais dans

l´histoire de Russie". Но

зато

Александр

усмотрел

в

Екатерине

новые

недостатки:

"Quant au développement moral elle était au même

point que son siècle... Nous étions philosophes et la

divine essence du christianisme se dérobait à nos

regards".

Не

менее резки и беспощадны отзывы Александра относительно

государственных и придворных деятелей того времени. Вот в каких

выражениях он характеризует двор и ближайших сотрудников своей бабки:

"Придворная жизнь не для меня создана. Каждый день страдаю,

когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне

при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения

внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую

себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у

себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места".

Вся эта безотрадная, по мнению Александра, обстановка, привела его к

решению отречься от предстоящего в будущем высокого жребия и

поселиться с женой на берегах Рейна, где Великий Князь предназначил

себе жить спокойно частным человеком.

В

таком же духе и почти в тех же выражениях Александр еще ранее писал и

Лагарпу (21-го февраля 1796 года): "Как часто я вспоминаю о вас

и обо всем, что вы мне говорили, когда мы были вместе! Но это не

могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от

занимаемого мной звания. Оно с каждым днем становится для меня все

более невыносимым, по всему тому, что делается вокруг меня.

Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного

человека; это ужасно".(Тоut le monde pille, on ne rencontre

presque pas d´honnête homme; c´est affreux).

Не

меньшего внимания заслуживают откровенные беседы 19-летнего

Александра с князем Адамом Чарторижским весной 1796 года в

Таврическом саду и в Царском Селе. Эти беседы юного политического

мечтателя свидетельствуют, что Александр придерживался в то время

самых крайних политических воззрений и сочувствовал несчастьям

Польши. Великий Князь сознался, что, не разделяя правил и воззрений

кабинета и двора, он далеко не одобряет политики своей бабки,

основные начала которой кажутся ему заслуживающими порицания, что он

оплакивал падение Польши.

Впечатление,

произведенное на Чарторижского этим разговором было чрезвычайно

сильно: "Он не знал, во сне ли это он слышал или наяву".

Александр показался ему необыкновенным существом, посланным

Провидением для блага человечества и Польши; с этой минуты он

почувствовал к нему безграничную привязанность. Так началась эта

дружба, продолжавшаяся с некоторыми колебаниями около 30-ти лет.

Со

времени первой встречи в Таврическом саду, откровенные политические

беседы Александра с князем Чарторижским не прерывались и

сопровождались нескончаемыми прениями. Польскому магнату приходилось

даже не раз умерять крайность убеждений, высказываемых в пылу

увлечения юным мечтателем. Между прочим, Александр утверждал, что

наследственность престола — установление несправедливое и

нелепое, что верховную власть должен даровать не случай рождения, а

приговор всей нации, которая сумеет избрать способнейшего к

управлению государством. Чарторижский упорно оспаривал эту наивную

политическую ересь и кончил тем, что сказал Великому Князю, что на

этот раз, по крайней мере, Россия от этого ничего не выиграла бы, ибо

она лишилась бы того, кто всех достойнее верховной власти.

Замечательно, что много лет спустя, а именно в 1807 году, в Тильзите,

Наполеону пришлось выдержать подобный же спор с Императором

Александром. Вспоминая об этом на острове св. Елены, Наполеон

рассказывал в 1816 году следующее: "Croira-t-on jamais ce que

j´ai eu à débattre avec lui? Il

me soutenait que l´hérédité était un abus

dans la souveraineté et j´ai dû passer plus d´une heure

et user toute mon éloquence et ma logique à lui prouver

que cette hérédité était le repos et le

bonheur des peuples".

Когда

настал 1796 год, царствование Екатерины склонялось к своему концу.

Тридцать три года оно изливало славу и блеск на Россию; Великая

Императрица мудро довершала и совершенствовала то, что создано и

начато было Великим Петром. Одно только ложилось тяжелым бременем на

душу Екатерины; она не могла думать без страха о том, что Империя,

выдвинутая ею столь быстро на путь благоденствия, славы и

образованности, останется после нее без всяких гарантий прочного

развития Екатерининских начинаний.

Уже

с 1780 года заметно было, что отношения Екатерины к Цесаревичу Павлу

Петровичу сделались крайне натянутыми. После одной беседы с

Цесаревичем, Екатерина заметила: "вижу, в какие руки попадет

Империя после моей смерти! Из нас сделают провинцию, зависящую от

Пруссии. Жаль, если бы моя смерть, подобно смерти Императрицы

Елисаветы, сопровождалась бы изменением всей системы русской

политики".

Екатерина

вовсе не была жестокой, бессердечной матерью, какой многие писатели

склонны ее нам изобразить; но она отлично знала своего сына;

предвидела пагубное его царствование и намеревалась предотвратить

беду, заставив Цесаревича отречься от престола и уступить его

Великому Князю Александру; устранение Павла Петровича от престола

являлось в ее глазах государственной

необходимостью. Затруднения,

с которыми сопряжен был, без всякого сомнения, столь смелый

правительственный шаг, не могли остановить Государыню. "На этом

свете, — писала Екатерина, — препятствия созданы для

того, чтобы достойные люди их уничтожали и тем умножали свою

репутацию; вот назначение препятствий". К тому же,

обстоятельства благоприятствовали новому перевороту, задуманному

Екатериной. В то время не существовало закона, который в точности

устанавливал бы порядок престолонаследия. Закон Петра Великого 1722

года сохранял еще полную силу, а по этому закону правительствующие

Государи российского престола имели право назначить своим наследником

кого им будет угодно, по собственному благоусмотрению, не стесняясь

старинным правом первородства, а в случае, если назначенный уже

наследником окажется не способным, отрешить его от престола. Дневник

Храповицкого может служить доказательством, что в 1787 году (20-го

августа) вопрос о престолонаследии уже настолько созрел в уме

Императрицы, что она приступила к историческому изучению его, читала

"Правду воли

монаршей"

и входила с

секретарем своим в рассуждение о том, что причиной несчастий Царевича

Алексея Петровича было ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит

престол.

Всего

труднее было приготовить к подобному перевороту Великого Князя

Александра Павловича и заручиться его согласием, не возмущая его

сыновних чувств. Зная любовь и доверие, с которыми Александр

относился к Лагарпу, Екатерина решилась воспользоваться содействием

его в столь щекотливом деле. Действительно, не подлежит сомнению, что

Лагарп был единственный человек, который мог взять на себя подобное

поручение и разрешить его с полным успехом, при том, конечно,

условии, если бы сочувствовал намерениям Императрицы. Через три

недели после брака Великого Князя Александра, 18-го октября 1793

года, Екатерина призвала к себе Лагарпа, чтобы сообщить ему свое

намерение и с его помощью приготовить внука к мысли о будущем его

возвышении. Но честный, неподкупный республиканец не был расположен

разыграть роль, предназначенную ему, как он пишет, в деле избавления

России от будущего Тиверия; он был даже возмущен до глубины души

предстоящей насильственной мерой. Разговор с Екатериной,

продолжавшийся два часа, обратился для Лагарпа, по собственному его

призванию, в величайшую нравственную пытку; все усилия его были

направлены к тому, чтобы воспрепятствовать Императрице открыть

задуманный ею план и вместе с тем отклонить от нее всякое подозрение

в том, что он проник в ее тайну.

Лагарп

не ограничился, однако, этим пассивным сопротивлением. Он употребил

все усилия, чтобы внушить своему воспитаннику любовь и уважение к

отцу и решился даже предостеречь Павла, несмотря на то, что Цесаревич

в течение трех лет не говорил с ним ни слова и упорно отворачивался

при встречах. Это намерение честного республиканца удалось ему

выполнить только в 1795 году, в Гатчине. Во время происшедшей здесь

беседы, Лагарп, между прочим, убеждал Цесаревича иметь к сыновьям

полное доверие, сделаться другом их и всегда обращаться к ним прямо.

Павел оценил по достоинству бескорыстный поступок Лагарпа, подарил

ему во время бала свои перчатки и до гроба сохранил об этом разговоре

доброе воспоминание. Когда Екатерина убедилась, что Лагарп не только

не намерен содействовать, но даже склонен оказать противодействие

намерению ее назначить Александра наследником взамен Павла, она

решилась уволить его от занятий с внуком и отпустить за границу. Это

была истинная причина его преждевременного удаления из России, а

вовсе не свойственный ему либеральный образ мыслей, на который

обыкновенно указывают историки. Великий Князь Александр и после брака

продолжал предначертанные Императрицею занятия с любимым наставником.

В

1794 году, во время одной из лекций, Салтыков вызвал внезапно Лагарпа

и объявил ему волю Государыни, что так как Александр Павлович вступил

в брак, а Константин Павлович определен в военную службу, то занятия

с Великими Князьями должны прекратиться с концом текущего года.

Великий Князь тотчас догадался в чем дело и сказал Лагарпу, желавшему

скрыть испытанное огорчение: "Не думайте, чтоб я не замечал, что

уже давно замышляют против вас что-то недоброе, нас хотят разлучить,

потому что знают всю мою привязанность, все мое доверие к вам".

Говоря это, он бросился к нему на шею. Протасов по поводу увольнения

Лагарпа пишет 30-го ноября 1794 года, что Великий Князь "а fait

quelques démonstrations pour le retenir", ho Александру

Яковлевичу казалось: "que dans le fond de l´âme il n´en

était pas fâché".

Летом

1795 года Лагарп был уже в Швейцарии.

Испытав

неудачу в своих переговорах с Лагарпом, Императрица попыталась найти

себе союзника в лице Великой княгини Марии Феодоровны, но встретила,

конечно, со стороны невестки не менее упорный отказ. В июле 1796

года, вскоре после рождения в Царском Селе Великого Князя Николая

Павловича, Императрица сообщила Марии Феодоровне бумагу, в которой

предлагалось Великой Княгине потребовать от Цесаревича отречения от

своих прав на престол в пользу Великого Князя Александра Павловича,

приглашая вместе с тем Марию Феодоровну скрепить этот акт своей

подписью. Великая Княгиня, преисполненная чувствами искреннего

негодования, отказалась подписать требуемую бумагу. На этом пока

остановилось это дело.

Вскоре

последовали, однако, события, которые побудили Императрицу вступить в

личные объяснения по этому вопросу с Великим Князем Александром.

13-го

августа 1796 года прибыл в Петербург шведский король Густав IV. Среди

нескончаемых празднеств начались переговоры по поводу предположенного

брака его с Великою Княжною Александрой Павловной; наконец, казалось,

что все препятствия устранены и 11-го сентября должно было иметь

место в Зимнем дворце обручение. Официально двор был приглашен только

к балу. Но в последнюю минуту вероисповедный вопрос и упрямство

Густава IV все расстроили. Двор собрался, и пребывал в тщетном

ожидании грядущих событий. Король отказался явиться. Когда же князю

Зубову пришлось, наконец, доложить Императрице, что предположенное

обручение не может состояться, она не могла выговорить ни одного

слова. Екатерина почувствовала впервые легкий припадок паралича.

Оскорбление, нанесенное в этот плачевный день самолюбию Императрицы,

должно было отразиться пагубным образом на здоров Государыни,

возбудив в душе ее мрачные предчувствия. Это обстоятельство побудило,

вероятно, Екатерину подумать об ускорении своих намерений

относительно изменения порядка престолонаследия.

Оправившись

несколько от испытанной тревоги, Екатерина имела по этому поводу,

16-го сентября, разговор с Великим Князем Александром. Спрашивается,

каким образом отнесся юный Великий Князь к сообщениям своей бабки? На

это дает ответ письмо Александра, от 24-го сентября 1796 года,

уцелевшее в бумагах князя Зубова. Вот точный перевод этого

любопытного исторического документа:

"Ваше

Императорское Величество! Я никогда не буду в состоянии достаточно

выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше Величество

соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать

собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что Ваше

Величество убедитесь, по усердию моему заслужить неоцененное

благоволение ваше, что я вполне чувствую все значение оказанной

милости. Действительно, даже своей кровью я не в состоянии отплатить

за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня.

Эти

бумаги с полною очевидностью подтверждают все соображения, которые

Вашему Величеству благоугодно было недавно сообщить мне, и которые,

если мне позволено будет высказать это, как нельзя более справедливы.

Еще

раз повергая к стопам Вашего Императорского Величества чувства моей

живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением

и самою неизменною преданностью, Вашего Императорского Величества,

всенижайший, всепокорнейший подданный и внук "Александр".

Несмотря,

однако, на категорические выражения этого письма, позволительно

думать, что видимое согласие Великого Князя принять престол из рук

своей державной бабки не было искренним. Это был только своего рода

политический маневр, известный, может быть, даже Цесаревичу Павлу

Петровичу. На эту мысль наводит следующее обстоятельство. Существует

письмо Великого Князя Александра Павловича Алексею Андреевичу

Аракчееву, от 23-го сентября 1796 года, касающееся служебных дел

гатчинских войск, но замечательное тем, что Александр присваивает

отцу своему титул Его Императорского Величества, и это при жизни

Екатерины. К тому же, не следует забывать, что письмо это помечено

23-м сентября, следовательно написано накануне вышеприведенного

письма Великого Князя Императрице Екатерине. Но как бы то ни было,

одно не подлежит, кажется, сомнению, что Александр твердо решил

поступить наперекор выраженной ему воле Императрицы и сохранить за

отцом право наследства.

Современник

слышал даже по этому поводу от Александра следующие достопамятные

слова: "Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то

я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в

Америке, будем там свободны и счастливы и про нас больше не услышат".

"Трогательное излияние молодой и чистой души", замечает тот

же современник.

Вообще

мечты, занимавшие в то время ум Александра, увлекали его совершенно

на другой путь, чем тот, который предначертала и готовила ему

Екатерина. Стоит припомнить, что писал Великий Князь В. П. Кочубею,

чтобы уяснить себе тогдашнее его миросозерцание. Он сознавался своему

другу, что он не рожден для того высокого сана, который предопределен

ему в будущем "и от которого, — пишет Александр, — я

дал себе клятву отказаться тем или другим способом". Лагарпу же

Великий Князь писал: "я охотно уступлю свое звание за ферму

подле вашей".

Между

тем Екатерина готовилась всенародно объявить свое решение. Тайна из

Зимнего дворца давно уже проникла в общество и не трудно било

отгадать, кого Екатерина желала видеть своим преемником. В Петербурге

начали распространяться слухи, что 24-го ноября, в день

тезоименитства Императрицы, а по другим известиям 1-го января 1797

года последуют важные перемены. Екатерина готовила манифест о

назначении Великого Князя Александра наследником престола.

Сохранилось предание, что бумаги по этому предмету были подписаны

важнейшими государственными сановниками. Называли Безбородко,

Суворова, Румянцева-Задунайского, князя Зубова, митрополита Гавриила

и других. Тогда же, без сомнения, праздность Александра, на которую

жаловался Протасов, прекратилась бы навсегда. Ему предоставили бы,

без сомнения, определенный круг государственных занятий, к коим

Екатерина признавала невозможным допустить Павла ради его характера и

политических воззрений... Но Провидение рассудило иначе.

Утром

5-го ноября 1796 года Великий Князь Александр, по обыкновению, гулял

по набережной и встретил дорогой князя Константина Чарторижского.

Подойдя к дому, занимаемому Чарторижскими, к ним присоединился князь

Адам, и они втроем беседовали на улице, когда прибежал скороход,

сообщивший Великому Князю, что граф Салтыков требует его немедленно к

себе. Александр поспешил в Зимний дворец, ничего не подозревая о

причине этого вызова. Оказалось, что Императрица Екатерина была

смертельно поражена параличом. Великий Князь немедленно поручил Ф. В.

Ростопчину отправиться в Гатчину, чтобы известить Цесаревича о

безнадежном состоянии Императрицы; но князь Платон Зубов успел уже

предупредить намерение Великого Князя, отправив с этим поручением

своего брата, Николая Зубова.

Между

тем Цесаревич провел день 5-го ноября обычным образом. Утром Павел

Петрович катался в санях; затем в 11 часов он прошел в манеж, где

одному из батальонов его войск произведено было обычным порядком

ученье и вахтпарад. В первом часу Их Высочества со свитой отправились

на гатчинскую мельницу к обеденному столу. Возвращаясь во дворец,

Цесаревич узнал о прибытии в Гатчину графа Зубова. Рассказывают, что

Павел Петрович обратился тогда к Великой Княгине со словами: "ma

chère, nous sommes perdus!" Он думал, что граф приехал

его арестовать и отвезти в замок Лоде, о чем давно ходили слухи.

Когда же он узнал настоящую причину появления Зубова, то быстрый

переход от страха к радости подействовал пагубным образом на нервы

Павла Петровича. Кутайсов выразил впоследствии сожаление, что не

пустил Великому Князю немедленно кровь.

Цесаревич

не замедлил тотчас же выехать в Петербург. В Софии он встретил

Ростопчина, посланного Великим Князем Александром; расспросив его

подробно о происшествии этого дня, Цесаревич приказал ему следовать

за собой. Проехав Чесменский дворец, Павел вышел из кареты и

обратился к Ростопчину с известными словами, "J´ai vécu

42 ans. Dieu

m´а

soutenu; peut-être me donnera-t-il la force etla raison pour

supporter l´état auquel il me destine. Espérons

tout de sa bonté".

Вечером,

в девятом часу, Цесаревич с Великой Княгиней Марией Феодоровной

прибыли в Зимний дворец, наполненный людьми всякого звания, объятыми

страхом и любопытством, ожидавшими с трепетом кончины Екатерины. У

всех была одна дума: что теперь настанет пора, когда и подышать

свободно не удастся. Великие Князья Александр и Константин встретили

родителя в гатчинских мундирах своих батальонов. "Прием, ему

сделанный, — пишет Ростопчин, — был уже в лице Государя,

а не Наследника". Хотя Екатерина еще дышала, но чувствовалась

уже близость новой злополучной эры.

Цесаревич

посетил умирающую Императрицу и, поговорив несколько с медиками,

прошел с Великой Княгиней и в угольный кабинет и туда призывал или

тех, с которыми хотел разговаривать, или кому хотел передать

приказание. Здесь же Цесаревич принимал Аракчеева, прискакавшего по

его приказанию вслед за ним из Гатчины. "Смотри, Алексей

Андреевич — сказал ему Павел Петрович — служи мне верно,

как и прежде". Затем, призвав Великого Князя Александра

Павловича и после лестного отзыва об Аракчееве, сложив их руки

вместе, прибавил: "Будьте друзьями и помогайте мне".

Александр, видя воротник Аракчеева забрызганным грязным снегом от

скорой езды, и узнав, что он выехал из Гатчины в одном мундире, не

имея с собой никаких вещей, повел его к себе и дал ему собственную

рубашку. Начиная с этого рокового часа, грубая и тусклая фигура

Аракчеева делается историческим лицом и заслоняет собой личность

Александра.

Вероятно,

вслед за приездом Цесаревича, при посредстве графа Безбородко,

посвященного Екатериной в дело о престолонаследии, таинственные

бумаги, касавшиеся Павла, перешли в его руки. По некоторым известиям,

князь Зубов играл также роль при передаче этих бумаг Цесаревичу или

же при указании места, где они хранились. Но как бы то ни было, во

всяком случае вполне достоверно, что еще при жизни Екатерины

Цесаревич приказал собрать и запечатать бумаги, находящиеся в

кабинете, и, как сказано в камер-фурьерском журнале: "Сам

начав собирать оные прежде всех".

Крепкий

организм Екатерины продолжал еще бороться со смертью до вечера 6-го

ноября; наконец в три четверти десятого часа страдания великой

Государыни окончились, после мучительной агонии, продолжавшейся 36

часов без перерыва. "Российское солнце погасло", —

пишет Шишков в своих записках. Павел первый стал Императором.

Цесаревич

Александр Павлович (1796—1801).

Не

теряя ни минуты, новый Государь приказал тотчас все приготовить к

присяге; в двенадцатом часу последовал выход Их Величеств в

придворную церковь. Здесь генерал-прокурор граф Самойлов прочел

манифест, извещавший о кончине Императрицы и о вступлении на

наследственный прародительский престол Императора Павла Петровича.

Наследником объявлен Государь Цесаревич Великий Князь Александр

Павлович. По прочтении манифеста началась присяга; после Императрицы

Марии Феодоровны присягал Цесаревич Александр и все прочие Высочайшие

и знатные особы. Церемония присяги и поздравления окончилась в два

часа по полуночи, и в заключение отслужена еще панихида при теле

усопшей Императрицы.

В

эту же ночь князь Петр Михайлович Волконский встретил у ворот Зимнего

дворца Наследника, который в сопровождении Аракчеева расставлял новые

пестрые будки и часовых. Праздные дни Александра Павловича кончились,

занятия явились, но явилось вместе с тем другое зло; теперь Великому

Князю предстояло терять все время на

исполнение обязанностей унтер-офицера,

как он сам справедливо выразился, оценивая впоследствии свою

деятельность в царствовании Императора Павла.

На

другое утро, 7-го ноября, в девятом часу Император Павел совершил

верховый выезд по городу, в сопровождении Цесаревича Александра, а в

одиннадцатом часу присутствовал при первом вахтпараде или разводе; с

этого дня вахтпарад приобрел на многие годы значение важного

государственного дела. При пароле Государь ежедневно отдавал

Цесаревичу Александру Павловичу приказы, содержание которых причиняло

многим нечаянные радости, но еще чаще незаслуженную печаль. Приказы

подписывались Цесаревичем и скреплялись Аракчеевым.

Приказом

от 7-го ноября Александр Павлович назначен полковником в Семеновский

полк, а полковник Аракчеев — комендантом города Петербурга и в

Преображенский полк. На следующий день, 8-го ноября, Аракчеев

произведен в генерал-майоры и пожалован кавалером св. Анны 1-й

степени. Отныне гатчинский

капрал,

по отзыву

Ростопчина, взялся смирять высокомерие екатерининских вельмож и при

первом же вахтпараде гвардейцам пришлось ознакомиться с прелестями

его цветистой речи, услышав из уст его незнакомое для них поощрение,

выраженное гнусливым голосом в грозных словах: "что же вы,

ракалии, не маршируете! Вперед — марш".

С

какими чувствами Аракчеев относился вообще к Екатерининским

преданиям, можно судить по следующему любопытному рассказу,

сохранившемуся в записках Михайловского-Данилевского. Император Павел

неоднократно поручал Аракчееву инспектирование войск по России. При

смотре екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал

громогласно знамена этого полка, прославившегося в прошлых войнах

своей храбростью, "Екатерининскими

юпками".

10-го

ноября гатчинские войска, вызванные в Петербург, торжественно

вступили в столицу. Военная церемония окончилась неожиданным

распоряжением о включении их в состав полков лейб-гвардии.

Впечатление, произведенное среди гвардии этим повелением, было

потрясающее. "На всех напало какое-то уныние,— пишет

тогдашний гвардеец, граф Комаровский. — Иначе и быть не могло,

ибо эти новые товарищи были не только без всякого воспитания, но

многие из них развратного поведения; некоторые даже ходили по

кабакам, так что гвардейские наши солдаты гнушались быть у них под

командой".

Таким

образом, новое царствование с первых же дней сделалось отрицанием

предыдущего. Наступила новая эпоха в русской истории. "Называли

ее, — как выразился Ф. П. Лубяновский, — где как

требовалось: торжественно и громогласно возрождением;

в приятельской

беседе, осторожно и вполголоса — царством

власти,

силы и страха;

в тайне между

четырех глаз — затмением

свыше".

Началась

беспощадная ломка всего, созданного для России гением Екатерины.

"Вообще сказать можно, — писал граф A. P. Воронцов, —

был хаос

совершенный".

Мысль

о грозящем России упадке в следствие непрестанных войн и полном

беспорядке в делах внутреннего управления Империи никогда не покидала

Павла во все время царствования Екатерины. Поэтому он немедленно и с

превеликим усердием принялся за подвиг "исцеления"

России. В одно

мгновение все сразу переменилось, и через сутки по воцарении Павла

кто бы за неделю до того уехал, по возвращении ничего бы не узнал. А.

С· Шишков свидетельствует, что в один час все так

переменилось, что казалось настал

иной век,

иная жизнь,

иное бытие. "Отжили

мы добрые дни, кому дадут покой?" говорили в народе, когда

распространилась весть о кончине Императрицы. Народное предчувствие

не обманулось. "Кроткое и славное Екатеринино царствование,

тридцать четыре года продолжавшееся, так всех усыпило, что, казалось,

оно, как бы какому благому и бессмертному божеству порученное,

никогда не кончится. Страшная весть о смерти ее, не предупрежденная

никакой угрожающею опасностью, вдруг разнеслась и поразила сперва

столицу, а потом и всю обширную Россию". (Записки адмирала А. С.

Шишкова).

Пышный,

великолепный двор Екатерины преобразился в огромную кордегардию. От

появления гатчинских любимцев в Зимнем дворце, по меткому замечанию

Державина, "тотчас все прияло новый вид, зашумели шпоры,

ботфорты, тесаки, и, будто по завоеванию города, ворвались в покой

везде военные люди с великим шумом". Другой современник, князь

Федор Николаевич Голицын, пишет, что дворец как будто обратился весь

в казармы: "внутренние бекеты, беспрестанно входящие и выходящие

офицеры с повелениями, с приказами, особливо поутру. Стуку их сапог,

шпор и тростей, все сие представляло совсем новую картину, к которой

мы не привыкли. Тут уже тотчас было приметно, сколь Государь страстно

любил все военное, а особливо точность и аккуратность в движениях,

следуя отчасти Правилам Фредерика, короля Прусского".

Немедленно

все пружины установившегося государственного строя были вывернуты,

столкнуты со своих мест, и Россия вскоре приведена в хаотическое

состояние. Прежде всего была объявлена беспощадная война круглым

шляпам, отложным воротникам, фракам, жилетам и сапогам с отворотами.

Затем появилась новая уродливая и неудобная форма для русского

воинства. "Эта одежда и Богу угодна, и вам хороша", говорил

Павел, приветствуя вновь обмундированных по прусскому образцу чинов

своей армии.

По

событиям, сопровождавшим первый день воцарения Павла, можно было

предугадать последующие резкие перемены в государственном строе

России и готовиться к необычайным зрелищам. Но Павел сумел даже

удивить своих приверженцев утонченными проявлениями злобы против

истекшего с 1762 года тридцатилетия. 19-го ноября вынуто тело

"бывшего Императора" Петра ???, погребенного в 1762 году в

Александро-Невской лавре, и переложено в новый, великолепный гроб.

25-го ноября Император Павел короновал покойного родителя

собственноручно, возложив на гроб Императорскую корону. Но этим

загробным апофеозом чествование памяти Петра ??? не ограничилось.

2-го декабря жителям Петербурга представилось необыкновенное зрелище,

которое еще недавно не приснилось бы самому смелому воображению: из

Невского монастыря, при 18-градусном морозе, потянулась в Зимний

дворец печальная процессия с останками Петра III, а за гробом

шествовали пешком в глубоком трауре Их Величества и Их Высочества. По

прибытии во дворец гроб Петра ??? был внесен в залу и поставлен на

катафалке в особо устроенном великолепном Castrum doloris, рядом с

гробом Императрицы Екатерины. Затем, 5-го декабря, оба гроба

одновременно перевезены в Петропавловский собор, где в тот же день

последовало отпевание. Останки Петра III и Екатерины II были преданы

земле в Петропавловском соборе только 18-го декабря 1796 года, после

панихиды, в присутствии Их Величеств и всей Императорской Фамилии.

Тревожно

и грустно взирал Александр на эту церемонию двойных похорон.

Мечтатель, юноша с романическими идеями, одушевленный какой-то

неопределенной филантропией, сознательно уклонившийся от активной

политической роли, предназначенной ему Екатериной, очутился

подавленный ужасом у подножия трона, бессильный помочь и лишенный

возможности отойти. Началась трагическая пора его истинно

многострадальной жизни.

Перемены

продолжали идти с неимоверной быстротой; они совершались не годами,

не месяцами, а часами. Всякий мог почитать себя ежеминутно накануне

гибели или быстрого возвышения. Более тридцати лет продолжавшееся

славное царствование Екатерины приучило русских почитать себя в

Европе. "Вдруг, — пишет очевидец эпохи возрождения России,

— мы переброшены в самую глубину Азии и должны трепетать перед

восточным владыкой, одетым однако же в мундир прусского покроя, с

претензиями на новейшую французскую любезность и рыцарский дух

средних веков: Версаль, Иерусалим и Берлин были его девизом, и таким

образом всю строгость военной дисциплины и феодальное самоуправие

умел он соединить в себе с необузданной властью ханской и прихотливым

деспотизмом французского дореволюционного правительства"

(Записки Вигеля, "Русский Архив" 1891 года).

Император

Павел чрезвычайно спешил со своей коронацией; вероятно, он вспомнил

совет, некогда данный Фридрихом Великим Петру ???, не откладывать

коронование как средство более упрочить себя на престоле, но совет,

недостаточно оцененный в то время его другом и почитателем. Поэтому

Павел выбрал для этого торжества самое неблагоприятное время года,

весеннюю распутицу, и заранее возвестил о предстоящем торжестве

верноподданных манифестом, последовавшим 18-го декабря 1796 года, в

день окончательного погребения Екатерины II и Петра III.

28-го

марта 1797 года, в Вербное воскресенье, последовал торжественный

въезд Императора Павла в Москву, по улицам, покрытым еще снегом.

Мороз был настолько чувствителен, что многих из придворных чинов,

ехавших согласно церемониалу верхом, приходилось снимать с лошадей

совершенно окоченевшими. Император ехал один, а несколько позади его

следовали Великие Князья Александр и Константин. Государь почти

постоянно держал в руке шляпу, чтобы приветствовать ею толпу, видимо

этим довольную; но особенное внимание обращал на себя Цесаревич

Александр, которого красота и приветливое лицо всех пленили.

Коронация

совершилась 5-го апреля, в день Светлого Воскресенья. По окончании

священнодействия Император, стоя, во всеуслышание прочитал фамильный

акт о престолонаследии. По прочтении акта Император через царские

врата вошел в алтарь и положил его на св. престол в нарочно

устроенный серебряный ковчег и повелел хранить его там на все будущие

времена.

Торжество

коронации ознаменовано было щедрой раздачей чинов, орденов и крестьян

(более 82000 душ). Но, вместе с тем, в тот же день появился манифест,

свидетельствующий о заботливом отношении Императора Павла к

крестьянскому сословию; в нем возвещалось о трехдневной работе

крестьян в пользу помещика и о не принуждении крестьян к работе в

воскресные дни. Кроме того, 5-го апреля изданы были еще два важных

узаконения: учреждение об Императорской фамилии и установление о

российских Императорских орденах.

Император

Павел расстался с Москвой 3-го мая и предпринял поездку по России, в

которой участвовали также Цесаревич Александр и Великий Князь

Константин. На этот раз осчастливлены были царским посещением:

Смоленск, Могилев, Минск, Вильно, Гродно, Митава, Рига и Нарва. 2-го

июня Павел Петрович возвратился через Гатчину в Павловск.

В

следующем 1798 году Цесаревич с братом также сопровождали Императора

Павла в новом путешествии по России, предпринятом 5-го мая. Сперва

остановились в Москве, где происходили большие маневры войск,

собранных здесь под начальством фельдмаршала графа И. П. Салтыкова, о

которых один из участников этих военных упражнений отозвался

следующим образом: "Они были скудны в стратегии, жалки в тактике

и никуда негодны в практике".

16-го

мая Государь с Великими Князьями выехал из Москвы и через Владимир,

Нижний Новгород прибыл 24-го мая в Казань, где оставался шесть дней.

Полковник Л. Н. Энгельгард, командовавший Уфимским полком, пишет в

своих записках по поводу "ревю", назначенного в Казани:

"все шли с трепетом; я более ужасался, чем идя на штурм Праги".

Из Казани Император Павел возвратился в Петербург кратчайшим путем,

на Ярославль, минуя Москву.

Любопытно

проследить теперь, какие мысли возбудило в Цесаревиче Александре

Павловиче новое царствование. Это всего лучше видно из письма к

Лагарпу из Гатчины, от 27-го сентября 1797 года, которое должен был

передать знаменитому швейцарцу один из друзей Цесаревича, Николай

Николаевич Новосильцев. Вместе

с тем он должен был воспользоваться при личном свидании советами

Лагарпа по вопросу, который в то время особенно озабочивал

Цесаревича. В этом письме Александр выражает надежду со временем

устроить судьбу России на новых основаниях и уже по достижении этой

великой цели кончить жизнь частным человеком. Этот исторический

документ имеет первостепенную важность и несомненное значение для

характеристики будущего Императора, и, ввиду непоявления его доселе в

печати, должен быть воспроизведен здесь в переводе в полном объеме:

"Наконец-то

я могу свободно насладиться возможностью побеседовать с вами, мой

дорогой друг, — пишет Александр, — как уже давно не

пользовался я этим счастьем. Письмо это вам передаст Новосильцев; он

едет с исключительной целью повидать вас и спросить ваших советов и

указаний в деле чрезвычайной важности — об обеспечении блага

России при условии введения в ней свободной конституции (constitution

libre). Не устрашайтесь теми опасностями, к которым может повести

подобная попытка; способ, которым мы хотим осуществить ее,

значительно устраняет их. Чтобы вы могли лучше понять меня, я должен

возвратиться назад.

Вам

известны различные злоупотребления, царившие при покойной

Императрице; они лишь увеличивались по мере того, как ее здоровье и

силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец в минувшем

ноябре она покончила свое земное поприще. Я не буду распространяться

о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиною, и которые, к

несчастью, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлении на

престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были

блестящи, но последующие события не соответствовали им. Все сразу

перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах

и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более.

Военные

почти все свое время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем

решительно нет никакого строго определенного плана. Сегодня

приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких

не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец,

чтоб сказать одним словом, благосостояние государства не играет

никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная

власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить

все те безрассудства, которые совершились здесь; прибавьте к этому

строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия

и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на

фаворитизме; заслуги здесь ни при чем. Одним словом, моя несчастная

родина находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец

обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние

уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней,

насколько должно страдать мое сердце. Я сам, обязанный подчиняться

всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение

обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности

отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое

времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам

известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В

настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их

в исполнение, и затем несчастное положение моего отечества заставляет

меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если

когда либо придет и мой черед царствовать, то, вместо добровольного

изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче

даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем

игрушкою в руках каких либо безумцев. Это заставило меня передумать о

многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так

как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы

существовать, как только конституция была бы закончена и нация

избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль.

Я

поделился ею с людьми просвещенными, со своей стороны, много

думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно:

Новосильцев, граф Строганов, молодой князь Чарторижский, мой

адъютант, выдающийся молодой человек, и я.

Мы

намереваемся в течение настоящего царствования поручить перевести на

русский язык столько полезных книг, как это только окажется

возможным, но выходить в печати будут только те из них, печатание

которых окажется возможным, а остальные мы прибережем для будущего;

таким образом, по мере возможности, положим начало распространению

знания и просвещению умов. Но когда придет мой черед, тогда нужно

будет стараться, само собой разумеется, постепенно, образовать

народное представительство, которое, должным образом руководимое,

составило бы свободную конституцию (constitution libre), после чего

моя власть совершенно прекратилась бы, и я, если Провидение

покровительствовало бы нашей работе, удалился бы куда либо и жил бы

счастливый и довольный, видя процветание своей родины и наслаждаясь

им. Вот каковы мои мысли, мой дорогой друг. Теперь мы посылаем к вам

г-на Новосильцева, чтобы получить ваше одобрение относительно всего

вышесказанного и просить ваших указаний. A как бы я был счастлив,

если б явилась возможность иметь вас тогда подле себя! Сколько пользы

могли бы вы принести нам — но это мечта, которой я даже не смею

предаваться. Мы будем даже достаточно счастливы и тем, если вы не

откажетесь передать нам ваши советы через г-на Новосильцева, который,

в свою очередь, может сообщить вам множество сведений на словах. Это

отличный молодой человек, и притом очень образованный и особенно

хорошо знающий свое отечество; я поручаю его вашему вниманию, мой

дорогой друг. Ему поручено, с вашей стороны, об очень многом

расспросить вас, в особенности о роде того образования (le genre

d´instruction), который вы считаете наиболее удобным для прививки и

его дальнейшего распространения, и которое притом просветило бы умы в

кратчайший промежуток времени. Вопрос этот имеет громадное значение,

и без разрешения его немыслимо приступить к делу. В настоящее время

мы очень заняты устройством перевода на русский язык возможно

большего количества полезных книг, но предприятие наше не может

подвигаться так быстро, как это было бы желательно; всего труднее

подыскать людей, способных исполнить эти переводы. Я надеюсь, дорогой

друг, что вы одобрите наши предположения и поможете нам вашими

советами, которые будут нам крайне полезны. Я предоставляю г-ну

Новосильцеву сообщить вам много других подробностей на словах. Дай

только Бог, чтобы мы когда либо могли достигнуть нашей цели —

даровать России свободу и сохранить ее от поползновений деспотизма и

тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно посвящу все свои

труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня.

Прощайте,

мой дорогой и истинный друг; если бы мне пришлось вновь увидеть вас,

я был бы на верху блаженства. А пока верьте самой чистосердечной

привязанности и преданности, которыми одушевлен в отношении к вам ваш

верный друг".

Письмо

от 27-го сентября не нуждается в комментариях; в этой откровенной

политической исповеди уже всецело выступает образ друга человечества,

того филантропического Александра, убеждения которого впоследствии

нередко смущали не одного практического государственного деятеля. В

одном только отношении рассуждения Александра резко отличаются от

мечтаний его во время Екатерининского царствования. Правление отца

побуждает его отказаться от высказанного им ранее намерения отречься

от престола и жить частным человеком на берегах Рейна или в

Швейцарии; новая обстановка, вызванная смертью Императрицы, дает его

мыслям другое направление.

Близкий

друг Александра, князь Адам Чарторижский, повествуя о событиях того

времени, называет незрелые политические рассуждения Великого Князя:

"divagations

politiques";

по его мнению, они соответствовали взглядам воспитанника 1789 года,

который желает повсюду видеть республики и признает эту форму

правления как единственную соответствующую желаниям и правам

человека. Князь Адам поясняет свои рассуждения еще следующим

любопытным рассказом. Вскоре после коронации Императора Павла

Цесаревич поручил Чарторижскому составить проект манифеста, который

предполагалось обнародовать в день вступления Александра на престол.

В этом манифесте выяснились неудобства образа правления,

существовавшего дотоле в России, и выгоды, сопряженные с новым

порядком вещей, который Александр намеревался ввести в Империю;

выяснялись также благодеяния, связанные с водворением свободы и

справедливости, которыми пользовалась бы впредь Россия, по устранении

стеснений, препятствующих развитию ее благоденствия; наконец,

объявлялась решимость Александра, по совершении этого возвышенного

подвига, сложить с себя власть, дабы тот, кто будет признан наиболее

ее достойным, мог бы упрочить и усовершенствовать начатое им великое

дело. Александр остался чрезвычайно довольным работой князя Адама,

сумевшего в точности воспроизвести на бумаге мимолетную мечту своего

царственного друга; Цесаревич спрятал у себя проект и находил в

существовании этого документа видимое успокоение среди огорчений этой

тревожной эпохи. Содержание задуманного Александром манифеста,

очевидно, вполне сходно, по основной его мысли, со взглядами,

выраженными им в вышеприведенном письме к Лагарпу; они в то время

всецело занимали ум будущего венценосца и только позднейшее

соприкосновение его с суровостями и требованиями действительной жизни

побудили Александра постепенно отказаться от увлечений молодости,

позабыть юношеские мечтания и сделаться даже страстным сторонником и

представителем совершенно противоположной, более здравой политической

программы.

Здесь

нужно отметить еще одно событие из жизни Александра, имевшее место в

царствование Павла. Брак Наследника оставался дотоле бездетным.

Наконец 18-го мая 1799 года родилась в Павловске Великая Княжна Мария

Александровна. 29-го мая происходило крещение новорожденной;

восприемниками были Император Павел с Великой Княжной Александрой

Павловной и Их Величества Римский Император и Король

Великобританский. Но Великая Княжна прожила недолго; она скончалась

27-го июня в Царском Селе и 31-го числа погребена в Невском

монастыре.

Хотя

в царствование Павла Цесаревич Александр Павлович, по собственному

признанию, терял все свое время на

выполнение обязанностей унтер-офицера,

но если перечислить занимаемые им тогда высокие должности, то список

их выходит довольно длинным. Цесаревич был первым с.-петербургским

военным губернатором. Должность второго с.-петербургского военного

губернатора в царствование Павла занимали последовательно: генерал от

инфантерии Архаров, генерал-лейтенант граф Буксгевден и генерал от

кавалерии фон дер Пален. Затем Александр состоял еще членом совета и

сената, шефом л.-гв. Семеновского полка, инспектором по кавалерии и

пехоте в Петербургской и Финляндской дивизиях и председателем в

военном департаменте. Эта последняя должность объявлена в Высочайшем

приказе от 1-го января 1798 года в следующих выражениях: "Е. И.

В. Наследнику всероссийскому председательствовать в военном

департаменте. Сие делается за труды его в благодарность". Но в

действительности все эти многосложные занятия сводились, по большей

части, к точному и строгому исполнению совершенно не имеющих значения

мелочей службы и не могли приготовить Великого Князя для предстоящего

ему в будущем высокого назначения. Стоит вникнуть в переписку

Александра с Аракчеевым, относящуюся к царствованию Павла, чтобы

воспроизвести отчетливую картину тех мучительных забот и тревог,

которыми преисполнена была жизнь Цесаревича, независимо от

нескончаемых и никогда не прерывавшихся вахтпарадов и смотров.

Остановимся

здесь несколько на той непостижимой дружбе, которая связывала ученика

и почитателя Лагарпа с гатчинским капралом Алексеем Андреевичем

Аракчеевым, любимцем Павла Петровича. Массон, близко знавший

Александра как бывший его наставник, предсказал это печальное

явление, основываясь на верной оценке характера Великого Князя.

Отзываясь вообще в своих записках с похвалой о характере Александра,

Массон жалуется, однако, на то, что он склонен поддаваться чужому

влиянию, и потому выражает опасение, что какой-нибудь наглый,

невежественный и злой человек овладеет им и подчинит его себе.

Дружба,

связывавшая Александра с Аракчеевым, не есть плод времен Павловского

возрождения России; она началась уже в конце царствования Екатерины.

"Без блистательных подвигов, без особенных дарований от природы,

не учившись ничему, кроме русского языка и математики, даже без тех

наружных приятностей, которые иногда невольно привлекают к человеку,

Аракчеев умел, однако же, один из пятидесяти миллионов подданных

приобрести неограниченное доверие такого Государя, который имел ум

образованнейший и которого свойства состояли преимущественно в

скрытности и проницательности" (Рукописный журнал

Михайловского-Данилевского). Какое-то таинственное дело, может быть

относящееся к вопросу о престолонаследии, связало их неразрывными

узами. "У меня только и есть, что Бог да вы", —

сказал однажды Аракчеев Цесаревичу Павлу Петровичу в Гатчине. —

"Со временем я сделаю из тебя человека", — отвечал

ему его покровитель. Император Павел не забыл своего обещания и с

воцарением его открылось для Аракчеева обширное поприще для его

экзерцирмейстерских дарований. Вместе с тем, он сделался неоцененным

и необходимым советником Александра Павловича в сложных порядках

тогдашней службы, усеянной на каждом шагу бесчисленными подводными

камнями. По настоятельной просьбе Цесаревича Аракчеев с

предупредительной готовностью муштровал "хорошенько"

вверенные Александру войска и не оставлял полезными советами

неопытного еще молодого командира. "Я получил бездну дел, —

писал ему Александр, — из которых те, на которые я не знаю,

какие делать решения, к тебе посылаю, почитая лучше спросить хорошего

совета, нежели наделать вздору". — "Прости мне, друг

мой, что я тебя беспокою, но я молод и мне нужны весьма еще советы, и

так я надеюсь, что ты ими меня не оставишь? Прощай, друг мой, не

забудь меня и будь здоров".

Когда

Александр, в ожидании путешествия с Государем по России после

коронации, узнал, что Аракчеев будет с ними, он тотчас ему написал:

"Это будет для меня великое утешение и загладит некоторым

образом печаль разлуки с женою, которую мне, признаюсь, жаль

покинуть. Одно у меня беспокойство, это твое здоровье. Побереги себя

ради меня!"

Всякая

разлука с Аракчеевым вызывала сожаление и сетования Александра.

"Когда

тебе совсем свободно будет, то приезжай сюда. Я жду тебя с крайним

нетерпением и пребываю на весь век искренний и усердный Александр".

— "Мне всегда грустно без тебя, — пишет Александр

другой раз. — Ты мне крайне недостаешь, друг мой, и я жду с

большим нетерпением той минуты, когда мы увидимся". —

"Друг мой, Алексей Андреевич, как я рад, что ты приехал, с

отменным нетерпением жду ту минуту, в которую с тобой увижусь".

Нелегко

было, впрочем, в то время Александру удовлетворять строгим

требованиям своего родителя. Взаимные неудовольствия дошли до того,

что однажды Цесаревич заговорил даже в 1797 году об отставке и

поверил эту тайну Аракчееву в письме, относящемуся, вероятно, к

августу месяцу: "Теперь я должен твое желание исполнить и

сказать тебе, что меня очень хорошо сегодня приняли и ничего о

прошедшем не упоминали: еще вчерась мне милостивые отзывы были через

мою жену, так, как, например, чтобы я не сердился на него и тому

подобные. Впрочем, сие не переменяет моего желания идтить в отставку,

но, к несчастью, мудрено, чтобы оно сбылось... прощай, друг мой, будь

здоров и не забывай меня. Твой верный друг". В другом письме,

без числа и года, читаем следующий рассказ о мучениях, которым

подвергался Александр: "Я хромой. В проклятой фальшивой тревоге

помял опять ту ногу, которая была уже помята в Москве, и только что

могу на лошади сидеть, а ходить способу нет; и так я с постели на

лошадь, а с лошади на постель".

В

заключение представленных выдержек из переписки Александра с

Аракчеевым приведем еще следующие характерные строки из одного

письма: "Твоя дружба, — пишет Александр, — всегда

для меня будет приятна, и поверь, что моя не перестанет на век".

Это признание заключало в себе не одни слова и свидетельствует об

искренности дружеских чувств писавшего эти строки.

Щедрые

милости, которыми Павел осыпал Аракчеева, не спасли его, однако, от

неизбежной опалы. К несчастью для Аракчеева, кроме муштрования войск,

ему была поручена должность генерал-квартирмейстера всей армии. В

сведениях об Аракчееве, собранных В. Ратчем, говорится: "О

размерах и направлении его деятельности по этому званию сведения

очень скудны. Зная, однако, его корпусное образование и его службу,

сомневаемся, чтобы дальнейшие разыскания указали на какую либо

самостоятельную деятельность, тем более что Аракчеев не был из числа

людей, которые чтением расширяют свои познания". Граф Толь

называет службу офицеров по квартирмейстерской части, под начальством

Аракчеева, "преисполненной

отчаяния".

Занятия их

заключались в нескончаемом перечерчивании прежних планов, большей

частью бесполезных, но на скорую работу которых налегал, со

свойственной ему неукротимостью, Аракчеев. Он жил над залой, в

которой производилось черчение, и раза по два или по три в день

являлся среди офицеров. При малейшем поводе, под самыми ничтожными

предлогами он ругался позорнейшими словами и раз одному молодому

колонновожатому, Фитингофу, дал пощечину. В другой раз, в январе 1798

года, гнев его разразился над подполковником Леном,

сподвижником Суворова и георгиевским кавалером. Он обругал Лена

самыми площадными словами; тот молча выслушал брань и, возвратившись

домой, написал письмо Аракчееву и затем застрелился. Подполковник Лен

был лично известен Государю и рекомендован ему графом

Румянцевым-Задунайским и трагическая кончина его наделала много шуму

в городе. Император потребовал письмо Лена. Сверх того, еще ранее, в

январе того же года, Аракчеев публично обругал в строю преображенцев

и щедрой рукой рассыпал, обходя по рядам, удары своей трости; чаша

переполнилась — на этот раз Павел внял общему воплю и временно

расстался со своим любимцем. 29-го января 1798 года подполковник Лен

был исключен из списков умершим; 1-го же февраля генерал-майор

Аракчеев уволен в отпуск до излечения, с сохранением только звания

генерал-квартирмейстера. Он немедленно удалился в Грузино

(пожалованное ему 12-го декабря 1796 года, в день рождения Цесаревича

Александра). Здесь Аракчеева застал новый приказ от 18-го марта, по

которому он без прошения был отставлен от службы, с награждением,

однако, "чином генерал-лейтенанта.

Во

время путешествия, предпринятого Императором Павлом в Москву и

Казань, Цесаревич Александр послал Аракчееву 7-го мая из Валдая

следующие дружеские строки: "Любезный друг, Алексей Андреевич!

Подъезжая к Вышнему Волочку, душевно бы желал тебя увидеть и сказать

тебе изустно, что я такой же тебе верный друг, как и прежде.

Признаюсь, однако же, что я виноват перед тобой и что давно к тебе не

писал; но ей-Богу оттого произошло, что я не имел ни минуты для сего

времени, и я надеюсь, что ты довольно меня коротко знаешь, чтоб мог

усумниться обо мне. Если ты сие сделал, то по чести согрешил и крайне

меня обидел, но я надеюсь, что сего не было. Прощай, друг мой! Не

забудь меня и пиши ко мне, чем ты меня крайне одолжишь. Так же

поболее смотри за своим здоровьем, которое, я надеюсь, поправится, по

крайней мере желаю оного от всего сердца и остаюсь на век твой верный

друг". На первый раз опала, постигшая Аракчеева, была

непродолжительна. Через два месяца после увольнения, 18-го мая того

же года, Аракчеев вновь принят на службу и в 1799 году был уже

графом, командором ордена св. Иоанна Иерусалимского и инспектором

всей артиллерии. Но 10-го октября 1799 года быстрое возвышение

Аракчеева снова прервалось. Высочайший приказ неожиданно возвестил, к

всеобщей радости служебного мира, что генерал-лейтенант граф Аракчеев

за ложное

донесение отставляется от службы. Новая

опала Аракчеева, подобно немилости 1798 года, нисколько не повлияла

на дружеское расположение к нему Цесаревича Александра Павловича; в

этом легко убедиться из письма Великого Князя к графу Аракчееву от

15-го октября 1799 года. "Я надеюсь, друг мой, — пишет

Цесаревич из Гатчины, — что мне нужды нет при сем несчастном

случае возобновлять уверение о моей непрестанной дружбе, ты имел

довольно опытов об оной, и я уверен, что ты об ней и не сомневаешься.

Поверь, что она никогда не переменится. Я справлялся везде о

помянутом твоем ложном донесении, но никто об нем ничего не знает и

никакой бумаги такого рода ни от кого совсем в государеву канцелярию

не входило; а Государь, призвавши Ливена, продиктовал ему сам те

слова, которые стоят в приказе. Если что-нибудь было, то с побочной

стороны. Но я вижу по всему делу, что Государь воображал, что покража

в арсенале была сделана по иностранным научениям. И так как воры уже

сысканы, как уже я думаю тебе и известно, то он ужасно удивился, что

обманулся в своих догадках. Он за мною тотчас прислал и заставил

пересказать, как покража сделалась, после чего сказал мне: я был все

уверен, что это по иностранным проискам. Я ему на это отвечал, что

иностранным мало пользы будет в пяти старых штандартах. Тем и

кончилось. Про тебя же ни слова не говорил, и видно, что ему сильные

внушения на тебя сделаны... Прощай, друг мой Алексей Андреевич! не

забывай меня, будь здоров и думай, что у тебя верный во мне друг

остается".

В

чем же заключалось ложное

донесение графа

Аракчеева, о котором упоминает Высочайший приказ? После покражи,

совершившейся в арсенале, графу Аракчееву нужно было донести о том

Государю. Но оказалось, что родной брат графа, Андрей Андреевич

Аракчеев, командовал артиллерийским батальоном, содержавшим в этот

день караул в арсенале; граф Аракчеев донес тогда Императору Павлу,

что караул содержался от полка генерала Вильде. Государь не замедлил

исключить Вильде из службы; но пострадавший невинно генерал решился

обратиться к Кутайсову и объяснить ему бесчестный поступок Аракчеева.

Вслед за тем появился вышеупомянутый приказ об увольнении графа

Алексея Андреевича от службы.

Вскоре

после воцарения Павла у него зародилась мысль о постройке нового

дворца на месте бывшего Летнего

дворца,

переименованного Высочайшим приказом от 20-го ноября 1796 года в

Михайловский

дворец. 26-го

февраля 1797 года здесь происходила уже закладка Михайловского замка,

отстроенного с возможной поспешностью в четыре года по проекту Б.

И. Баженова и

оконченного, после его смерти, архитектором Бренна.

Новый дворец был

окружен рвами и каменными брустверами, вооруженными орудиями;

сообщение производилось через рвы по подъемным мостам. Толщина стен

замка напоминала собою крепость. 8-го ноября 1800 года последовало

торжественное освящение замка; в этот день Государь в первый раз

обедал с семейством в своем новом жилище, а вечером дан был большой

бал-маскарад, во время которого замок был открыт для публики, которая

могла любоваться роскошью и изяществом убранства вновь созданных

чертогов. Но тем не менее праздник не удался вполне по причине

крайней сырости, господствовавшей в замке; в комнатах образовался

густой туман и, несмотря на тысячи восковых свечей, господствовала

повсюду темнота. Хотя доктора предупреждали Государя об опасности для

здоровья жить в таком сыром здании, он тем не менее переселился в

Михайловский замок со всем семейством 2-го февраля 1801 года;

Цесаревич Александр с супругой занимали помещение в первом этаже

замка, ныне принадлежащем Николаевскому инженерному училищу; в то

время это были самые сырые апартаменты в замке! Император был в

восхищении от своего нового дворца, но все-таки, несмотря на все

принятые меры предосторожности, пребывание в нем не было безопасно

для здоровья. Везде в помещениях заметны были следы ужасающей

сырости, которая и с наступлением 1801 года была еще столь велика,

что в спальнях оказалось необходимым выложить стены сверху донизу

деревом. Печи были недостаточны, чтобы нагреть и высушить воздух.

Бархат, которым обиты были стены, во многих комнатах начал

покрываться плесенью; многие фрески совершенно слиняли. В большой

зале замка постоянно поддерживался огонь в двух больших каминах, и,

несмотря на это распоряжение, во всех углах ее образовался сверху

донизу слой льда. Густой туман по-прежнему наполнял все комнаты,

разрушая живопись и портя мебель. Павел объявил новый дворед

загородным и затем учредил почту на немецкий образец, которая два

раза в день, при звуке трубы, привозила письма и рапорты. В

Михайловском замке Цесаревичу Александру Павловичу пришлось испытать

немало новых огорчений и душевных тревог. В 1801 году Императору

Павлу благоугодно было вызвать из-за границы в Россию

тринадцатилетнего племянника Императрицы Марии Феодоровны, принца

Евгения Виртембергского, назначенного уже в 1798 году генерал-майором

и шефом Драгунского полка. Воспитателем его был генерал барон Дибич,

отец будущего фельдмаршала графа Дибича-Забалканского. С первого же

представления Павлу молодого принца он понравился и завоевал себе

искреннее расположение Государя. "Savez vous, — сказал

Павел Петрович Императрице, — que ce petit drôle а fait

ma conquête". С этого дня расположение к нему Императора с

каждым днем возрастало поражающим образом; наконец оно дошло до того,

что Павел Петрович объявил Дибичу о своем намерении усыновить

принца Евгения,

прибавив, что он владыка в своем доме и в государстве, и потому

возведет принца на такую высокую степень, которая приведет всех в

изумление. Закону о престолонаследии, установленному, как казалось,

незыблемым образом самим Императором Павлом, угрожало вопиющее

нарушение. Положение Александра Павловича становилось с каждым днем

все более затруднительным. Несмотря на покорность, внимание и

предупредительность сына, подозрительность и недоверие к нему

грозного Родителя принимало все более резкие формы. Войдя однажды в

комнату Наследника, Император Павел нашел на его столе трагедию

"Брут" Вольтера; она оканчивается, как известно, словами

Брута:

"Rome

est libre: il suffit... Rendons grâces aux dieux!"

Государь

призвал сына к себе наверх и, показывая на указ Петра Великого о

несчастном Алексее Петровиче, спросил его: знает ли он историю этого

Царевича?

Народ

с надеждой взирал на восходящее

солнце России,

как называл Александра князь Платон Зубов. Уже тогда распространилась

молва о благодушии и кротости Цесаревича, так что не успевал он

показаться на улице, как встречали его благословениями и пожеланиями

счастья. Известно было, что Александр всегда старался, по мере сил,

облегчать участь всех подпавших под гнев Родителя, и потому

распространилась уверенность, что царствование его будет

благословенное, отеческое...

С

исхода 1800 года настроение Павла Петровича делалось все более

мрачным; подозрительность усиливалась. Усматривая, что через

вывозимые из-за границы книги наносится "разврат веры,

гражданского закона и благонравия", Павел, 18-го апреля 1800

года, Высочайшим указом сенату воспретил привоз в Россию из-за

границы всякого рода книг "на каком бы языке оные ни были без

изъятия, равномерно и музыку". Никто не был уверен, что будет с

ним на следующий день. "Награда утратила свою прелесть, —

пишет Карамзин, — наказание — сопряженный с ним стыд".

Высочайшим приказом от 12-го мая 1800 года штабс-капитан Кирпичников

лишен чинов и

дворянства и записан навечно в рядовые, с прогнанием шпицрутенами

сквозь 1000 человек в раз. За все царствование Павла не было более

жестокого приказа; в нем права дворянства попирались ногами и всякий

мог видеть, какая участь ему предстояла бы, если бы он подвергся

Монаршему гневу. Столица приняла небывалый, своеобразный вид; в 9

часов вечера, после пробития зари, по большим улицам перекладывались

рогатки и пропускались только врачи и повивальные бабки. Тайная

комиссия при генерал-прокуроре Обольянинове подвергала допросам с

истязаниями. Вызванные этими мерами всеобщее уныние и беспокойство

были всеми ощущаемы и вызвали убеждение, что такое положение

продлиться не может. В Москве военный губернатор, фельдмаршал граф

Салтыков, сам ожидая со дня на день ссылки, высказывал в эти

тревожные дни, не стесняясь, мнение, что эта

кутерьма долго существовать не может... 9-го

марта был в Михайловском замке концерт. Среди собравшегося Двора

господствовало мрачное настроение. Великая Княгиня Елисавета была

грустна и молчалива; Александр разделял ее печальное настроение духа.

Императрица с беспокойством оглядывалась и, казалось, размышляла над

тем, какими пагубными мыслями озабочен ее супруг. Перед выходом к

вечернему столу произошло следующее: когда обе половины дверей

распахнулись, Павел подошел к близ стоявшей Императрице, остановился

перед ней, насмешливо улыбаясь, скрестивши руки и, по своему

обыкновению, тяжело дыша, что служило признаком сильного

недовольства; затем он повторил те же угрожающие приемы перед обоими

Великими Князьями: Александром и Константином. В конце концов он

подошел к графу Палеву, со зловещим видом шепнул ему на ухо несколько

слов и поспешил к столу. Все последовали за ним в молчании и со

стесненной грудью. Гробовая тишина царила за этой печальной трапезой,

и когда, по окончании ее, Императрица и Великие Князья хотели

поблагодарить Императора, он отстранил их от себя с насмешливой

улыбкой и вдруг удалился, не простившись. Императрица заплакала и вся

семья удалилась, глубоко взволнованная. Наступил понедельник, 11-го

марта 1801 года. Саблуков, бывший конногвардейский офицер, повествует

в своих правдивых воспоминаниях, что, явившись вечером в 8 часов к

Великому Князю Константину Павловичу в Михайловский замок с рапортом

как дежурный полковник по полку, он, к удивлению своему, нашел обоих

Великих Князей под домашним арестом. Александр Павлович объявил это

лично Саблукову и прибавил: "нас обоих водил в церковь

Обольянинов, присягать в верности...".

Вскоре

после возвращения в полк Саблуков получил приказание немедленно

явиться в замок; он тотчас отправился к своему эскадрону, занимавшему

караул перед кабинетом Государя. В одиннадцатом часу вышел Император,

а за ним следовал дежурный флигель-адъютант Уваров. Подойдя к

Саблукову, Государь сказал: "Vous êtes des jacobins".

— Оскорбленный этим, Саблуков ответил: "Oui, Sire". —

"Pas vous mais le régiment", — повторил

Государь. — На это Саблуков возразил: "Passe encore pour

moi, mais vous vous trompez pour le régiment". —

Государь продолжал: "A я лучше знаю. Сводить караул".

Саблуков скомандовал: "направо кругом, марш", и караул

выступил из занимаемого им покоя. Затем Император сказал еще, что он

велел выслать конный полк из города и расквартировать его по

деревням, и приказал Саблукову, чтобы все было готово к выступлению в

4 часа утра, в полном походном порядке.

После

этих слов Павел Петрович обратился к двум ундер-лакеям, одетым в

гусарскую форму, но невооруженным, и приказал им занять пост в

дверях, ведущих в кабинет. Поклонившись особенно милостиво Саблукову,

Государь удалился в свой кабинет...

{Половцов}

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Большая Русская Биографическая энциклопедия

Александр I (часть 2, III)

Период третий. ПОСЛЕДНЕЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ (1816—1825).

В Петербурге начало 1816 года было ознаменовано рядом придворных празднеств: 12-го (24-го) января состоялось бракосочетание Великой Княгини Екатерины Павловны с Наследным принцем виртембергским, а 9-го (21-го) февраля — Великой Княжны Анны Павловны с наследным принцем нидерландским.

В самый день нового года состоялся манифест с изъявлением высокомонаршей признательности воинству и народу за оказанные в продолжение войны с французами подвиги. Историки этой эпохи не обратили никакого внимания на этот документ, любопытный во многих отношениях и могущий служить характеристикой политических воззрении, при которых началось последнее десятилетие царствования Александра. В этом длинном витиеватом сочинении можно найти весьма своеобразную оценку событий, происшедших со времени французской революции по 1816 год. В особенности поражает резкость выражений относительно Франции. Париж является гнездом мятежа, разврата и пагубы народной. Наполеон назван простолюдином, чужеземным хищником, преступником, присвоившим себе "Богу токму единому свойственное право единовластного над всеми владычества" и возмечтавшему "на бедствиях всего света основать славу свою, стать в виде Божества на гробе вселенной". Затем манифест продолжает: "Суд человеческий не мог толикому преступнику наречь достойное осуждение: не наказанный рукой смертного да предстанет он на страшном суде, всемирной кровью облиянный, перед лицом бессмертного Бога, где каждый по делам своим получит воздаяние". В заключение, по поводу водворения всеобщего мира и подвигов, совершенных россиянами сказано: "самая великость дел сих показывает, что не мы то сделали. Бог для совершения сего нашими руками дал слабости нашей свою силу, простоте нашей свою мудрость, слепоте нашей свое всевидящее око. Что изберем: гордость или смирение? Гордость наша будет несправедлива, неблагодарна, преступна пред Тем, Кто излиял на нас толикия щедроты; она сравнит нас с теми, которых мы низложили. Смирение наше исправит наши нравы, загладит вину нашу пред Богом, принесет нам честь, славу и покажет свету, что мы никому не страшны, но и никого не страшимся".

После двадцатипятилетней бури в политической жизни всех государств наступило затишье; Европа нуждалась прежде всего в покое. С этого времени акты Венского конгресса явились охранительными грамотами европейского если не благополучия, то, по крайней мере, спокойствия, в котором чувствовалась всеобщая потребность. Происходили частные взрывы, но европейская война была надолго отклонена и всеобщий мир не был нарушен. Император Александр, благодаря мужеству и настойчивости, выказанным им в борьбе с Наполеоном, сделался основателем того порядка вещей, которому на многие годы подчинилась Европа. Весьма естественно, что у него явилось стремление оберегать и поддерживать постановления, которым он даровал законную и обязательную силу, хотя бы они нередко не совпадали с государственными интересами России; ему могло казаться, что он не остается верен себе, даже не сохраняет последовательности в действиях, если откажется от созданной с таким трудом политической системы. У каждого человека совершенно естественно является стремление охранять дело рук своих и поэтому Александр упорно отстаивал незыблемость постановлений Венского конгресса, со всеми присущими им несовершенствами. К этому естественному стремлению примешались туманные идеи священного союза, представлявшие удобную почву для эксплуатации их против России; но вредное влияние этих идей обнаружилось лишь постепенно, религия не сразу явилась орудием реакции. Для поддержания политических взглядов, проводимых Императором Александром в первое время после заключения священного союза, требовался человек с твердой волей, одаренный непоколебимым духом; между тем, действительная обстановка того времени представляла обратное явление. Четырехлетняя борьба с Наполеоном потребовала высшего напряжения духовных и физических сил, и ничего нет удивительного, что у Государя проявилась крайняя усталость, душевное утомление. Александр в последнее десятилетие своего царствования уже не был и не мог быть Александром прежних годов; он искал отныне не смелых реформаторов, но, прежде всего, исправных делопроизводителей, бдительных и строгих блюстителей внешнего порядка. При таком настроении явилось невольное желание и даже потребность передать бремя забот по внутреннему управлению Империи в жесткие руки Аракчеева. Теперь настало то время, когда Карамзин имел полное основание писать: "Говорят, что у нас теперь только один вельможа: граф Аракчеев. Бог с ним и со всеми". Аракчеев сам говорил, что он имеет на шее дела всего государства. Действительно, он сделался первым или, лучше сказать, единственным министром; все прочие сановники Империи утратили силу и влияние на дела государственные. Император Александр, постепенно все более уединяясь, наконец стал принимать с докладами только одного графа Аракчеева, через которого восходили к Государю представления всех министров, не имевших более к нему доступа. Современники этой эпохи говорят, что самые незлобивые люди теряли терпение, будучи принуждены иметь дело с кичливым временщиком, заставлявшим их с сожалением вспоминать о ласковом обращении Государя. С четырех часов ночи, начинали съезжаться к графу Аракчееву министры и другие сановники. Дежурный адъютант, на доклад графу о прибытии кого-либо из них, не получал никакого ответа, что значило: подождать. Нередко случалось, что и второму докладу служило ответом молчание графа, по-видимому, погруженного в занятиях за письменным столом своим. Наконец, в кабинете раздавался звук колокольчика, и граф, обратясь к вошедшему туда адъютанту, надменно произносил: "позвать такого-то!". Самая аудиенция была достойна приема, и чем кто более оказал государству заслуг и пользовался милостью Государя, тем более подвергался грубостям высокомерного Аракчеева.

Князь Волконский называл графа Аракчеева не иначе, как "проклятый змей", и выражал убеждение, что "изверг сей губит Россию, погубит и Государя". В своей переписке он говорит: "Сожалею только о том, что со временем, конечно, Государь узнает все неистовства злодея, коих честному человеку переносить нельзя, открыть же их нет возможности, по непонятному ослеплению его к нему". Генерал-адъютант Закревский выражался о змее не менее красноречиво и признавал его "вреднейшим человеком в России", сожалея, что "сие переменить может одна его могила". Ермолов, Киселев не отставали от других в полном осуждении государственной деятельности ненавистного всем, грубого и злого временщика; но все единодушно признавали себя бессильными вступить с ним в борьбу и поколебать его значение.

Отказавшись от прежней преобразовательной деятельности в отношении к внутренним делам империи, Государь продолжал лишь, по заведенному порядку, заниматься внешними делами. "Я не хотел дать вам преемника и сам поступил на ваше место", — сказал Александр графу Румянцеву при его увольнении, и до кончины своей не отказался от принятого на себя труда. По заключении второго Парижского мира, графу Каподистрии назначено было прибыть в Петербург. Здесь Император Александр повелел ему впредь входить к нему с докладами два раза в неделю, вместе с графом Нессельроде, которому, вместе с тем, поручено управление министерством иностранных дел и присутствование в иностранной коллегии. Графу Каподистрии вверен был также доклад по делам Бессарабской области. Барон Строганов должен был в это время заменить в Константинополе Италинского. Ввиду приязненных сношений Турции с Наполеоном, продолжавшихся после 1812 года, граф Каподистрия признавал полезным заменить Букарестский трактат новым договором, который оградил бы права придунайских княжеств и Сербии, подкрепив эти требования военными демонстрациями на Черном море и на турецкой границе. На сделанные им в этом смысле предложения, Император Александр отвечал: "Tout cela est très bien pensé, mais pour en faire quelque chose il faudrait tirer le canon et je ne le veux pas. C´en est assez de guerres sur le Danube, elles démoralisent les armées. Vous en avez été témoin. D´ailleurs la paix en Europe n´est pas encore, affermie et les faiseurs de révolutions ne demanderaient pas mieux que de me voir aux prises avec les Turcs. Bonne ou mauvaise, la transaction de Bu arest doit être maintenue. Il faut s´en accommoder et tâcher d´en tirer le meilleur parti possible, pour faire quelque bien aux Principautés et aux Serviens, et surtout pour que les Turcs ne nous inquiètent pas de leurs prétentions sur le littoral asiatique. C´est dans cet esprit que je vous recommande de travailler à l´expéd tion du baron de Stroganoff. Все возражения, которые Каподистрия осмелился представить, не сопровождались успехом. Государь остался непреклонным и продолжал руководствоваться этими воззрениями до кончины своей, при всех последовавших затем в его царствование на Востоке осложнениях.

Важнейшие перемены, совершившиеся вслед за 1815 годом в личном составе высшего управления, заключались в следующем. 12-го (24-го) мая 1816 года на место уволенного генерала Ртищева командиром отдельного Грузинского корпуса назначен генерал Ермолов, и ему повелено управлять и гражданской частью как в Грузии, так и в губерниях Астраханской и Кавказской; вместе с тем, Ермолов назначен был чрезвычайным послом в Персию. 16-го (28-го) мая 1816 года скончался светлейший князь H. И. Салтыков. Председателем Государственного Совета и Комитета Министров был назначен светлейший князь П. В. Лопухин. В 1817 году министр юстиции Трощинский по прошению был уволен в отставку и заменен по рекомендации графа Аракчеева 25-го августа князем Лобановым-Ростовским. 10-го (22-го) августа 1816 года министр народного просвещения граф Разумовский уволен по прошению от службы и повелено было до определения нового министра просвещения исправлять его должность главноуправляющему духовных дел иностранных исповеданий князю А. Н. Голицыну. 24-го октября 1817 года последовал манифест о соединении дел Министерства Народного Просвещения с делами всех вероисповеданий в составе одного учреждения под названием Министерства Духовных дел и Народного Просвещения. Оно было вверено князю Голицыну, который, по отзыву современника, "влез тогда по уши в мистицизм". Это преобразование сопровождалось назначением князя Мещерского обер-прокурором Св. Синода. Дела всех вероисповеданий вошли в состав этого министерства, "дабы христианское благочестие было всегда основанием истинного просвещения".

К новому мистическому министерству были присовокуплены и дела Св. Синода, с тем, как сказано в манифесте, "чтобы министр духовных дел и народного просвещения находился по делам сим в таком точно к Синоду отношении, в каковом состоит министр юстиции к Правительствующему Сенату, кроме однако же дел судных". Министерство состояло из двух департаментов. Из них департамент духовных дел разделялся на четыре отделения: 1) по делам греко-российского исповедания; 2) по делам римско-католического, греко-униатского и армянского исповеданий; З) по делам всех протестантских исповеданий; 4) по делам еврейской, магометанской и прочих вер не христианских. Таким образом оказывалось, что в новом министерстве господствующая вера была сравнена не только с другими христианскими исповеданиями, но даже с нехристианскими; принцип самой широкой веротерпимости и равноправности всех исповеданий был, следовательно, проведен в административном учреждении, вверенном князю Голицыну; но этот рискованный шаг должен был неизбежно возбудить негодование и ропот среди православного духовенства, и сделать существование нового министерства недолговечным. Тем не менее, в таком виде министерство князя Голицына просуществовало до 1824 года.

Деятельность князя A. H. Голицына на поприще отечественного просвещения была тесно связана с развитием учрежденного в 1812 году в Петербурге Библейского общества. С 1814 года оно расширилось и стало называться Российским Библейским обществом; президентом его был назначен князь Голицын. К 1824 году Библейское общество имело уже в России 89 отделений и успело распространить 448109 книг Священного Писания.

Усилению значения графа Аракчеева, после возвращения Государя из заграничного похода, содействовало еще одно роковое обстоятельство: учреждение военных поселений. Родоначальником мысли об этом учреждении не был граф Аракчеев; идея собственно принадлежит Императору Александру, и первый опыт задуман был еще до войны 1812 года. Граф Аракчеев, убедившись в непреклонной воле Государя осуществить на деле военные поселения, принял на себя с радостью исполнение этого трудного дела, как средство еще более укрепить свое собственное положение, не выпуская из своих рук осуществления царственной мысли, исполненной благих побуждений, но лишенной практического знания народной жизни. Мысль Императора Александра о поселении нашей армии заключала в себе великодушное побуждение не отрывать солдат в мирное время от своих семейств и хозяйства и облегчить, вместе с тем, государственный бюджет по продовольствию войска, возложив его на самих поселян и наделив их для того достаточным количеством земли для удовлетворения как личных продовольственных потребностей строевых солдат и их семейств, так и фуражного довольствия кавалерии. Конечная цель, к которой должно привести новое учреждение в мыслях Государя было: благо народа. Тщетно насильно облагодетельствованные крестьяне сочиняли просьбы царю: "О защите крещеного народа от Аракчеева", тщетно некоторые приближенные лица возражали против учреждения поселений; Александр сказал: "они будут во что бы ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова".

28-го июня (10-го июля) 1810 года Император Александр писал графу Аракчееву: "Чтобы не терять более времени, я приказал Лаврову ехать к тебе в Грузино для личного с тобой переговора. Я ему подробно весь план изъяснил. Военный министр извещен, что сию часть я исключительно поручаю твоему попечению и начальству. Теперь остается начать. Чертежи твои весьма мне понравились и мне кажется лучше придумать мудрено. Лаврову покажи, пожалуй, все твое сельское устройство и как скоро будешь свободен, приезжай в Петербург. За сим с помощью Божией уже приступим к делу. При сем прилагаю все бумаги по сему предмету. На век пребуду тебе искренно привязанным".

На другой день обрадованный граф Аракчеев отвечал: "Я не имею столько ни разума, ни слов, чтоб изъяснить вам, Батюшка Ваше Величество, всей моей благодарности, но Богу известно, сколь много я вас люблю и на каких правилах я вам предан, одно оное только меня и утешает. Доставляйте мне случай доказать все сие на опытах, тогда вы меня более полюбите. Приказание ваше застало меня готового совсем ехать в С.-Петербург... но, получа фельдъегеря от вас, Батюшка, и увидя, что генерал Лавров должен ко мне, кажется, сегодня приехать, я остался здесь, дабы, не теряя времени, показать ему все нужное к его сведению и с ним же вместе немедленно возвратиться в С.-Петербург, почему и прошу приказать ему скорее ко мне приехать, есть ли паче чаяния он еще не выехал".

Этот обмен мыслей привел к указу на имя генерала Лаврова от 9-го (21-го) ноября 1810 года, по которому приступлено было к поселению запасного батальона Елецкого мушкетерского полка в Могилевской губернии, Климовичского уезда, в Бабылецком старостве, жителей коего велено переселить в Новороссийский край. Война с Наполеоном приостановила дальнейшее развитие начатого благодетельного дела, но еще более утвердила Императора Александра в его первоначальной мысли. Поэтому, с водворением всеобщего мира, Государь немедленно приступил к осуществлению задуманных военных поселений в самых широких размерах, признавая в этом одно из великих дел своего царствования. 5-го (17-го) августа 1816 года последовал на имя новгородского гражданского губернатора Муравьева указ, коим повелено было, по тесному помещению войск в Петербурге, расположить 2-й батальон гренадерского графа Аракчеева полка, Новгородского уезда, в Высоцкой волости, на реке Волхов. Вместе с тем, повелено было изъять Высоцкую волость из зависимости земской полиции и передать ее в ведение батальонного командира. В этом указе не объяснена была настоящая цель правительства и таинственность этих первоначальных мероприятий дала первый повод к различным толкам и предположениям. 29-го августа батальон, под начальством майора фон Фрикена, выступил из Петербурга и через пять дней был уже на месте...В октябре 1816 года граф Аракчеев мог уже донести Императору Александру: "Я лично осматривал Высоцкую волость и с удовольствием видел доброе начало принятых мер".

При введении в 1816 году военных поселений принят, однако, во внимание опыт, произведенный батальоном Елецкого полка. Жители местностей, назначенных для водворения войска, были оставляемы на родине и зачислялись в военные поселяне под именем "коренных жителей", с подчинением военному начальству. Дети мужского пола зачислялись в кантонисты, а затем служили для пополнения поселенных войск. С этого времени дело военных поселений получило самое быстрое и широкое развитие, и в последние годы царствования Императора Александра военные поселения включали уже целую треть русской армии. Отдельный корпус военных поселений, составлявший как бы особое военное государство, под начальством графа Аракчеева, в конце 1825 года, состоял из 90 батальонов новгородского поселения, 12-ти батальонов могилевского, 36-ти батальонов и 240 эскадронов слободского украинского (харьковского), екатеринославского и херсонского поселений. Любопытно, что дело поселения войск совершилось, так сказать, келейно, волей Императора Александра и трудами графа Аракчеева; эта важная не в военном только, но в общегосударственном смысле мера, прямо затрагивавшая интересы значительной части русского населения, не подверглась обсуждению установленных для этого законами учреждений, что и не замедлило отразиться на ее применении к государственной и народной жизни.

В это время Император Александр проводил обычный день следующим образом. Он вставал часу в восьмом; в половине девятого князя Волконского извещали, что Император оканчивает туалет; это значило, что ему надобно было идти к его величеству; никто в это время не имел к нему входа, кроме князя, принимавшего тут приказания на счет двора и обеденного стола. Вслед за тем князь Волконский докладывал дела по военной части, а граф Аракчеев все остальные. Они проводили в кабинете часа с полтора. За ними следовали на полчаса дипломаты графы Нессельроде и Каподистрия. Потом звали главнокомандующего столицы Вязмитинова и коменданта Башуцкого с рапортами о состоянии Петербурга и караулов; минут через пять вводили ординарцев и вестовых, а с ними являлись генерал-адъютанты, которым Государь делал несколько незначащих вопросов о погоде и тому подобное, что продолжалось несколько минут; в заключение все отправлялись к разводу, продолжавшемуся с час, до двенадцатого часа. После развода его величество завтракал, ездил гулять и ходил много пешком, невзирая ни на какую погоду, и возвращался к трем часам к столу. Министры приезжали по вечерям, но редко, обыкновенно же представляли через графа Аракчеева свои бумаги, которыми Император занимался наедине.

С 1816 года в жизни Императора Александра войны сменились путешествиями и конгрессами. 10-го (22-го) августа 1816 года Государь выехал из Петербурга в Москву и предполагал здесь остаться две недели, а затем посетить: Тулу, Калугу, Рославль, Чернигов, Киев, Житомир и Варшаву; его сопровождали в этой поездке, между прочими лицами, князь Волконский и граф Аракчеев. Князь Волконский ехал в одной коляске с Императором; но при въезде в большие города он сажал к себе графа Аракчеева. Очевидец по этому поводу замечает: "Вот новое доказательство уважения к нему Государя и желания его показать всей России, до какой степени он к нему привязан". Когда же в больших городах бывали званые обеды у его величества, то граф Аракчеев от них обыкновенно отказывался и тогда только обедал с Государем, когда он кушал один в своем кабинете.

Первое посещение Императором Александром первопрестольной столицы, тогда еще возрождавшейся из пепла и развалин, было истинным народным торжеством. Александра встретили с восторгом. "Мысль о нем казалась единственным занятием каждого", — пишет Ермолов. 15-го (27-го) августа Император, в сопровождении Великого Князя Николая Павловича, шествовал в Успенский собор; архиепископ Августин приветствовал его краткой речью и заключил слово свое торжественным восклицанием: "Тебе победителю нечестия и неправды вопием: осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне!"

Когда представлялось Государю московское дворянство (16-го августа), он под вдохновением минуты произнес следующую краткую речь: "Радуюсь, господа, что мы опять в Москве свиделись, после тяжких времен и великих трудов наших. Мне приятно теперь изъявить мое сердечное чувство как московскому, так и вообще российскому дворянству, которое оказало столь много храбрости и характера. Конечно, мы прославились перед всеми народами. С Россией вместе мы спасли и Европу. Впрочем мы не должны этого присваивать себе. Все совершилось от Бога. Один Бог силен был сделать, что мы превзошли всех славой. Нашему примеру последовала Европа, но не могла сравняться с тем духом и с той твердостью, которую я видел в вас. Воздаю вам за все то моей признательностью. Однако ж, должно заметить для вас, что мы не можем утвердиться на сем возвышении без исполнения закона Божия. Мы имеем его приказания нам в Новом завете. Я много обозрел государств и разных народов и сам очевидный вам свидетель, что такое народ, исполненный веры, и каков тот, который без закона. Я уверен, что и вы также об этом думаете. Приятно мне еще повторить дворянству чувствительную мою признательность. Господь да продолжит на многие лета благоденствие вверенного мне российского народа".

В грамоте, данной Москве 30-го августа 1816 года, Александр сказал, что "по окончании многотрудной войны он пожелал посетить свою древнюю столицу, дабы лично обозреть ее состояние и нужды, а притом ознаменовать пред целым светом незабвенные заслуги ее, Божеским благословением осеняемые, чужеземными державами уважаемые, и только достойные любви и благодарности от нас и всего отечества".

Тезоименитство свое Император Александр ознаменовал указом, по которому тайному советнику Сперанскому повелено быть пензенским гражданским губернатором, а действ. ст. сов. Магницкому — воронежским вице-губернатором. Составление этого указа сопровождалось большими затруднениями. Статс-секретарь Марченко, которому приказано было изготовить этот указ, четыре раза посылал его исправлять к Государю, и его величество каждый раз был им недоволен. По этому поводу очевидец пишет: "Сие произошло оттого, что Император неопределительно дал свои повеления, приказав сказать в указе, что, назначая места Сперанскому и Магницкому, он имел в виду предоставить им возможность выслужиться, обнаруживая мысль, что они виноваты, потому что прощают только виновных, но сего последнего выражения Государю не хотелось произнести. Наконец, после многократных поправок, ночью подписан сей указ, который неясностью и двусмысленностью своей показывает, что сочинитель оного был в великом затруднении, что именно намеревался выразить". После указа 30-го августа 1816 года дело Сперанского, тайные пружины которого оставались так долго скрытыми, стало еще темнее.

Император Александр вспомнил также в Москве несчастного Верещагина, который в день вступления неприятелей в столицу лишился жизни по приказанию графа Ростопчина. Государь призвал к себе отца Верещагина и долго с ним беседовал; на другой день велено ему послать один из самых богатых бриллиантовых перстней, находившихся между вещами Государя. Кроме того, в рескрипте главнокомандующему в Москве Тормасову разрешено было выдать московскому второй гильдии купцу Верещагину двадцать тысяч рублей.

Еще ранее, 28-го июня 1816 года, другая жертва графа Ростопчина, бывший московский почт-директор Ключарев, удаленный в 1812 году от должности, награжден был чином тайного советника и назначен сенатором.

30-го августа главнокомандующий в Москве генерал Тормасов получил графское достоинство. 4-го сентября последовал манифест, по которому в І816 году отменялся обыкновенный рекрутский набор, ввиду "прочного мира, утвержденного на основаниях взаимного дружественного согласия европейских держав". 30-го октября повелено главнокомандующим в С.-Петербурге и Москве именоваться военными генерал-губернаторами.

В Киеве Император Александр посетил славившегося своей святой жизнью схимника Вассиана. "Благословите меня, — сказал ему Государь, — еще в Петербурге наслышался я о вас и пришел поговорить с вами. Благословите меня". Отшельник хотел поклониться в ноги Царю, по Александр не допустил до этого и, поцеловав его руку, сказал: "Поклонение принадлежит одному Богу. Я человек, как и прочие, и христианин. Исповедуйте меня, и так, как всех вообще духовных сынов ваших". — Наместнику лавры Государь сказал: "Благословите, как священник, и обходитесь со мной, как с простым поклонником пришедшим в сию обитель искать путей к спасению; ибо все дела мои и вся слава принадлежит не мне, а имени Божию, научившему меня познавать истинное величие.

Из Киева Император Александр отправился в Белую Церковь и остановился по случаю происходивших здесь смотров на два дня в Александрии, в имении графини Браницкой. Данилевский пишет: "Я провел оба вечера в одной комнате с Государем и, не любя ни танцев, ни новых знакомств, я беспрестанно наблюдал Императора и во всех поступках его находил мало искренности; все казалось личиной. По обыкновению своему он был весел и разговорчив, много танцевал и обхождением своим хотел заставить, чтобы забыли сан его, но, невзирая на неподражаемую его любезность и на очаровательность в обращении, у него вырывались по временам такие взгляды, которые обнаруживали, что душа его была в волнении, и что мысли его устремлены были совсем на другие предметы, нежели на бал и на женщин, которыми он, по-видимому, занимался, а иногда блистало у него во взорах нечто такое, которое явно говорило, что он помнит в эту минуту, что он рожден самодержцем. Я думаю, что Теофраст и Лабрюйер были бы в затруднении, ежели бы им надлежало изобразить его характер".

Направляясь в Варшаву, Император Александр намеревался сначала ехать через Люблин на Пулавы, но затем решил избрать путь через Брест-Литовск, видимо избегая случая встретиться с семейством Чарторижских. В Варшаве Цесаревич, нескончаемым числом учений и смотров, представил польскую армию в самом блестящем виде.

Приближаясь к Петербургу, Государь, разговаривая с Данилевским, высказал весьма замечательный взгляд свой на военное и политическое значение границ, коими Россия обязана его царствованию. По словам Данилевского, разговор завязался следующим образом. Император спросил Данилевского, понравился ли ему вид Нейпусского озера, которое только что миновали: "Я отвечал, что оно привело мне на память древнюю границу России. С сим словом Государь перестал кушать и, обращаясь ко мне, говорил почти беспрестанно один; вот собственные его слова, мною того же дня записанные. "Признайся, что с тех пор границы наши порасширились. Я не знаю государства, которое бы имело столь выгодные границы. Возьмем от самого севера. Ботнический залив есть непреодолимая стена, а в окрестностях Торнео нападений бояться нам не должно, потому что там ходят одни олени и лапландцы. Мысль Петра Первого была, чтобы иметь границей Ботнический залив, но ему не удалось привести сего в исполнение. Обстоятельства заставили нас вести войну со шведами, и завоевание Финляндии имело уже для России величайшую пользу; без оного в 1812 году не могли бы мы, может быть, одержать успеха, потому что Наполеон имел в Бернадоте управителя своего, который, находясь в пяти маршах от нашей столицы, неминуемо принужден бы был соединить свои силы с наполеоновыми. Мне Бернадот несколько раз это сказывал и говорил, что он имел от Наполеона предписание объявить России войну; Бернадот же знал, что, хотя мы и могли иметь в войне неудачу, но что через несколько лет мы опять бы восстали, или по смерти Наполеона, или от перемены обстоятельств, и, укрепясь собственными силами своими, отомстили бы шведам. — Теперь взглянем мы на нашу европейскую границу. Польское царство послужит нам авангардом во всех войнах, которые мы можем иметь в Европе; сверх того, для нас есть еще та выгода, что давно присоединенные к России польские губернии, при могущей встретиться войне, не зашевелятся, как то бывало прежде, и что опасности сей подвергнуты Пруссия, которая имеет Познань, и Австрия, у которой есть Галиция. Этим счастливым положением границ наших мы обязаны Промыслу Божию, и он поставил Россию в такое состояние, что она более ничего желать не может. Посему она имеет беспристрастный голос в политических делах Европы, подобно как в частном быту человек, которому не остается ничего желать, всегда откровеннее призывается другими в посредники. Это дало нам большой перевес в Венском конгрессе и в Париже, как во время первого, так и второго нашего там пребывания. Что касается до Турции, то по многим соображениям, а особенно по бессилию ее, в котором она теперь находится, она есть для нас безопасный, а потому наилучший сосед. Францию разделить на части — пустая мысль, хотя многие державы и имели...", при этих словах, к крайнему сожалению моему, подали кофе, и разговор прервался".

13-го (25-го) октября Император Александр возвратился в Царское Село.

С 28-го октября 1814 года сухопутные силы разделены были на две армии и назначены главнокомандующими: первой армии фельдмаршал Барклай-де-Толли, а второй — граф Бенигсен. Главная квартира первой армии находилась в Могилеве-на-Днепре, а второй — в Тульчине.

Одновременно с введением в 1816 году военных поселений воскресают правительственные попытки освобождения крестьян от крепостной зависимости. Эстляндское дворянство еще в 1811 году изъявило желание отказаться от крепостного права на своих крестьян. Это привело 28-го мая (9-го июня) 1816 года к утверждению учреждения об эстляндских крестьянах, по которому личное крепостное право в этой губернии отменялось. Дворянство сохраняло в собственность землю, отношения же крестьян к землевладельцам основывались отныне на взаимном добровольном соглашении и контракте. После этого первого опыта, личное безземельное освобождение крестьян распространилось в Остзейском крае и на другие губернии, а именно на Курляндскую в 1817 году и на Лифляндскую в 1819 году. Выражая по этому случаю лифляндскому дворянству свое удовольствие, Император Александр сказал: "Ваш пример достоин подражания. Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основой счастья народов".

Вообще в 1816 году крестьянский вопрос начал занимать умы в обществе. Многие из помещиков Петербургской губернии согласились между собой обратить своих крепостных крестьян в обязанных, на основании существовавших тогда на сей предмет постановлений. Об этом был составлен акт, подписан 65-ю помещиками и поднесен Императору Александру генерал-адъютантом И. В. Васильчиковым. Попытка эта, впрочем, осталась без результата. В 1818 г. Государь повелел графу Аракчееву разработать проект об освобождении помещичьих крестьян из крепостного состояния; когда же предположения Аракчеевым были выработаны, наступившие в то время политические события отодвинули дело на задний план.

В феврале 1816 года Карамзин приехал в Петербург для представления Государю первых восьми томов "Истории Государства Российского". Тщетно историограф ожидал аудиенции; наконец, ему намекнули, что граф Аракчеев ожидает его визита. 14-го марта Карамзин, скрепя сердце, поехал к Аракчееву; граф ему сказал: "учителем моим был дьячок: мудрено ли, что я мало знаю? Мое дело исполнять волю Государеву. Если бы я был моложе, то стал бы у вас учиться, теперь уже поздно". 15-го марта Император Александр принял историографа. "Встретил ласково, — пишет Карамзин, — обнял и провел со мной час сорок минут в разговоре искреннем, милостивом, прекрасном. — Все принято, как нельзя лучше, дано на печатание 60 тысяч и чин, мне принадлежащий по закону. Печатать здесь в Петербурге; весну и лето жить, если хочу, в Царском Селе; право быть искренним и прочее." Вскоре Карамзину пожаловали еще орден св. Анны 1-й степени. 28-го января 1818 года Карамзин поднес Императору Александру экземпляр своей истории.

19-го июня (1-го июля) 1817 года состоялся торжественный въезд в Петербург высоконареченной невесты Великого Князя Николая Павловича; 24-го июня (6-го июля) последовал обряд миропомазания принцессы Шарлотты, которая наречена Великой Княжной Александрой Феодоровной, и 1-го (13-го) июля совершено бракосочетание.

Осенью 1817 года Император Александр опять предпринял поездку по России. 25-го августа (6-го сентября) он выехал из Царского Села в Витебск, где начались смотры частей войск первой армии. Затем Государь направился в Могилев, Бобруйск, Чернигов и Киев. Здесь, в первый же вечер по приезде, Александр снова посетил схимника Вассиана и пробыл у него более часа.

В Белой Церкви Государь осматривал корпус Раевского, и оттуда поехал в Переяславль, Кременчуг, Полтаву, Харьков, Курск, Орел, Калугу, и 27-го сентября прибыл в Тарутино; здесь собраны были две гренадерские дивизии и происходили маневры почти на месте сражения 6-го октября 1812 года. Отсюда Александр отправился в Черную Грязь на встречу Императорской фамилии, выехавшей из Петербурга, чтобы провести зиму в Москве. В январе 1818 года Император отправился на короткое время в Петербург, а остальное время не покидал Москвы, до отъезда 21-го февраля в Варшаву. Пребывание Императора Александра в Москве ознаменовалось торжественной закладкой храма Спасителя на Воробьевых горах, 12-го (24-го) октября 1817 года, в день пятой годовщины освобождения первопрестольной столицы "от двадесяти язык".

27-го октября 1817 года в Москве дан был Св. Синоду указ о невоздавании Императору похвал в речах духовенства; этот указ заслуживает полного внимания, как свидетельство того особенного душевного настроения, которое овладело уже навсегда Императором Александром, по окончании борьбы с Наполеоном. Содержание указа следующее: "В последний мой проезд по губерниям, в некоторых из оных должен был, к сожалению моему, слушать в речах, говоренных духовными лицами, такие несовместные мне похвалы, кои приписывать можно Единому Богу. Поколику я убежден в глубине сердца моего в сей христианской истине, что чрез Единого Господа и Спасителя Иисуса Христа проистекает всякое добро, и что человек, какой бы ни был, без Христа есть единое зло, следовательно приписывать мне славу в успехах, где Рука Божия столь явна была целому свету, — было бы отдавать человеку то, что принадлежит Всемогущему Богу. Для того долгом считая запретить таковые неприличные выражения, поручаю Святейшему Синоду предписать всем епархиальным архиереям, чтобы как они сами, так и подведомственное духовенство при подобных случаях воздержались от похвал, толико слуху моему противных, а воздавала бы Единому токмо Господу Сил благодарения за ниспосланные щедроты, и умоляли бы о излиянии Благодати Его на всех вас, основываясь на словах Священного Писания: "Царю же веков, Нетленному, Невидимому, Единому Премудрому Богу честь и слава во веки веков".

Намереваясь в марте 1818 года открыть в Варшаве первый конституционный сейм, Император Александр еще в Москве занялся приготовлением своей речи. Призвав к себе графа Каподистрию, Государь вручил ему несколько речей, произнесенных на сейме королем саксонским в то время, когда он владел герцогством Варшавским. "Изучите их, — сказал Государь, — а потом займитесь моей. Вот моя идея".

По прибытии в Варшаву, Император Александр несколько раз занимался с графом Каподистрией, не упоминая о своей речи, и только лишь за два дня до открытия сейма сказал: "Вот моя речь" и, вручив ее графу, по прочтении прибавил: "Даю вам полное право расположить фразы согласно с грамматикой, расставить точки и запятые, но не допущу никаких других изменений".

15-го (27-го) марта 1818 года последовало торжественное открытие первого польского сейма. Император Александр произнес на французском языке речь, в которой особенно выделялись следующие слова, провозглашенные с высоты престола представителям Царства Польского: "L´organisation qui était en vigueur dans votre pays а permis l´établissement immédiat de celle que je vous ai donnée, en mettant en pratique les principes de ces institutions libérales qui n´ont cessé de faire l´obj t de ma sollicitude, et dont j´espère avec l´aide de Dieu étendre l´influence salutaire sur toutes les contrées que la Providence а confiées à mes soins. Vous m´avez ainsi offert les moyens de montrer à ma patrie ce que je prépare pour elle depuis longtemps, et ce qu´elle obtiendra, lorsque les éléments d´une oeuvre aussi importante auront atteint le développement nécessaire... Prouvez à vos contemporains que les institutions libérales, dont on prétend confondre les principes à jamais sacrés avec les doctrines subversives qui ont menacé de nos jours le système social d´une catastrophe épouvantable, ne sont point un prestige dangereux; mais que, realisées avec bonne foi et dirigées surtout avec pureté d´intention vers un but conservateur et utile à l´humanité, elles s´allient parfaitement avec l´ordre, et produisent d´un commun accord la prospérité véritable des nations…"

Среди варшавских празднеств Император Александр продолжал следить с напряженным вниманием за развитием военных поселений и 27-го марта писал графу Аракчееву: "С несказанным удовольствием видел я из письма твоего, что и остальные полки 1-й гренадерской дивизии поступают уже в новое положение поселенных войск и что сие произошло с желаемым порядком, тишиной и устройством. Да будет во первых хвала Всевышнему Богу, без коего ничего хорошего не делается, а потом обязан я твоим бдительным попечениям в успехе дела, для меня столь близко к сердцу лежащего. Здесь, благодаря Бога, все идет отлично хорошо, земля видимым образом поправляется и устраивается. Город украшается. Войска прекрасные. Умы в самом лучшем направлении. Открытие сейма произведено с желаемым успехом. Сейм продолжается с удивительным порядком. Прощай, любезный Алексей Андреевич, будь здоров и совершенно уверен в искренней моей привязанности к тебе. Если ты немного постарел, то и я не помолодел, любя и умея ценить все заслуги, тобою отечеству и мне оказанные".

Русский перевод речи Императора Александра, был поручен князю И. А. Вяземскому; этим переводом Государь остался вполне доволен. Вслед за этим князю Вяземскому поручили также перевод на русский язык польской хартии и дополнительных к ней уставов образовательных. Спустя несколько времени, поручено было Новосильцеву Государем составить проект конституции для России. Под его руководством занялся этим делом бывший при нем французский юрист Дешан.

Варшавская речь Императора Александра произвела в России глубокое впечатление и вызвала разнообразные толки. "Варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах", — писал Карамзин к И. И. Дмитриеву."Спят и видят конституцию, судят, рядят; начинают и писать". Данилевский занес в свой дневник следующую заметку: "Без сомнения, весьма любопытно было слышать подобные слова из уст Самодержца, но надобно будет видеть, думал я, приведутся ли предположения сии в действие. Петр Великий не говорил, что русские дикие, и что он намерен их просветить, но он их образовал без дальнейших о сем предварений".

Занятия польского сейма продолжались ровно месяц и закрытие его последовало 15-го (27-го) апреля. В речи, произнесенной по этому случаю Императором, выражена была представителям Царства признательность за понесенные труды, которые удостоились совершенного одобрения. "Свободно избранные должны и рассуждать свободно, — сказал Александр. — Через ваше посредство надеюсь слышать искреннее и полное выражение общественного мнения, и только собрание, подобное вашему, может служить правительству залогом, что издаваемые законы согласны с существенными потребностями народа".

18-го (30-го) апреля Император Александр расстался с Варшавой и отправился в Пулавы, несмотря на охлаждение прежних дружеских отношений к семейству Чарторижского. В письме князя Адама к отцу читаем: "Император уехал из Варшавы довольный, с желанием возвратиться и с убеждением, что сеймы полезны и необходимы и что нет никакого основания их опасаться. Благосклонные для нас намерения присоединить к королевству западные провинции, кажется, постепенно укрепляются в его уме". Это третье посещение Государем Пулав было последним. Цесаревич Константин Павлович сопровождал своего августейшего брата до Замостья. Император намеревался посетить Бессарабию, Одессу, Николаев, Крым, Таганрог и землю донских казаков, и на пути осмотреть войска второй армии графа Бенигсена. В этом путешествии сопровождали Государя австрийский генерал принц Гессен-Гомбургский и майор граф Кламм, генерал-адъютанты: князь Волконский, Уваров и князь Меншиков, генерал Милорадович, флигель-адъютант Михайловский-Данилевский, граф Каподистрия, статс-секретарь Марченко и лейб-медик Виллие. В Кишиневе к путешественникам присоединился Аракчеев.

27-го апреля, Император Александр, проезжая через местечко Бельцы в Бессарабии, получил известие о рождении в Москве 17-го (29-го) апреля Великого Князя Александра Николаевича.

Во время пребывания Государя в Одессе последовало увольнение от командования армией графа Бенигсена, испросившего разрешение провести остаток своей жизни в Ганновере. Главнокомандующим второй армии назначен граф Витгенштейн.

Осматривая в 1818 году впервые Одессу, Император Александр вспомнил с признательностью заслуги герцога Ришелье и послал создателю города с фельдъегерем в Париж орден св. Андрея Первозванного.

В Вознесенске Император Александр осматривал войска военных поселений и остался состоянием их вполне доволен. За обедом, Государь исключительно беседовал о выгодах, ожидаемых им от военных поселений, и, между прочим, сказал: "En temps de paix les colonies militaires m´épargneront les recrues, mais en temps de guerre, il faut que tout le monde marche et que tout le monde défende la patrie".

Дорогой Государь получил известие о кончине 14-го (26-го) мая фельдмаршала князя Барклая-де-Толли; главнокомандующим первой армией был назначен барон Ф. В. Сакен.

1-го (13-го) июня Государь возвратился в Москву, где в то время ожидали короля прусского вместе с наследным принцем. Король пробыл в Москве одиннадцать дней и затем отправился в Петербург. Вскоре начались приготовления к отъезду Государя на Ахенский конгресс и обеих Императриц в чужие края.

27-го августа (8-го сентября) в пять часов утра, Император Александр отправился из Царского Села в Ахен и остановился дорогой на несколько дней в Берлине. Здесь Государь присутствовал 7-го (19-го) сентября при закладке памятника в честь войн 1813—1815 годов; по случаю этого торжества епископ Эйлерт произнес замечательную речь, побудившую Императора пригласить к себе проповедника на другой день и вступить с ним в продолжительную беседу. Предметом разговора послужило личное религиозное настроение Александра и заключение священного союза. "Искупитель сам внушил все мысли, которые составляют содержание этого акта, "сказал Император", и все принципы, которые в нем провозглашаются. Всякий, кто этого не признает и не чувствует, всякий, кто видит в этом лишь тайные замыслы политики и не различает святое дело от не святого, тот не имеет голоса в этом вопросе, и с таким человеком нельзя об этом говорить".

15-го (27-го) сентября Император Александр прибыл в Ахен, где уже находились король прусский и император Франц. Здесь собрались для предстоявших переговоров: лорд Кестельри, князь Гарденберг, герцог Ришелье, князь Меттерних, граф Нессельроде, граф Каподистрия и герцог Веллингтон. Заседания конгресса начались немедленно и 27-го сентября (9-го октября) заключена конвенция о выводе из Франции союзных войск и сдаче французскому правительству всех крепостей, занятых союзниками. Таким образом, Франция выходила из под опеки, в которой содержали ее европейские державы с 1815 года. Пред закрытием конгресса Австрия, Пруссия, Россия, Англия и Франция постановили в протоколе и в декларации от 3-го (15-го) ноября, намерения и правила своей будущей политики; правила были согласованы с духом священного союза, придавая ему, однако, более определенную цель, а именно: поддерживать существующий порядок и спасать народы от их собственных увлечений. Вместе с тем постановлено, по мере надобности, установить съезды государей, либо их министров и уполномоченных, для рассуждения сообща о мерах, могущих содействовать к поддержанию и утверждению системы, которая, даровав Европе мир, одна лишь может обеспечить его продолжение.

24-го октября (5-го ноября) Император Александр писал графу Аракчееву из Ахена: "С большим удовольствием читал я письмо твое, любезный Алексей Андреевич, и донесения о продолжающихся успехах по нашим поселениям. Благодарение Богу, у нас также все идет хорошо и успешно, можно сказать даже сверх ожидания. Я ездил в Валансьен осматривать наш корпус и большую часть прочих войск, составляют армию союзную. Потом ездил в Париж, но единственно отобедать к королю и тотчас же после стола выехал назад. Матушка, слава Богу, совершенно здорова и довольна своим путешествием и 21-го проехала здесь, отобедав у меня. Теперь она в Брюсселе".

К 1-му (13-му) ноября все дела на конгрессе были кончены, и Государь готовился также ехать в Брюссель; в это время получены были известия о заговоре, имевшем целью захватить дорогой Императора Александра, увезти его во Францию и затем заставить его подписать декларацию об освобождении Наполеона и о возведении на французский императорский престол его сына. Государь не отменил своей поездки в Брюссель и, приказав написать нидерландскому королю, что полагается на меры, какие будут им приняты против заговора, 4-го (16-го) ноября отправился в Брюссель. По запискам очевидца на нем была треугольная шляпа с белым пером, как будто для того, чтобы заговорщики могли удобнее узнать его, ибо обыкновенно дорогой надевал он фуражку. Принц Оранский, имевший от короля приказание принять меры безопасности во время этого путешествия, распорядился таким образом, что переменные отряды конницы следовали в некотором расстоянии за коляской Государя, без его ведома и не быв им замечены. Другие отряды расположены были на станциях.

Александр прожил несколько дней в Брюсселе в семейном кругу и, несмотря на сведения, что город наполнен заговорщиками, являлся на гуляньях среди множества народа, один, во фраке. 9-го (21-го) Государь поехал из Брюсселя в Ахен и, переночевав здесь, отправился через Карлсруэ, Штутгарт, Веймар, в Вену.

Дорогой Государь высказал, однажды за обедом, следующие мысли по поводу политического положения дел в Европе: "Войны не будет, потому что все державы находятся в таком положении, что им предстоят выгоды не от войны, но от мира. Мы устроили дела таким образом, что ни Россия, ни Австрия, ни Пруссия не имеют взаимных друг на друга требований и притязаний. Все заплачено, все между собой рассчитались, и надобно быть глупцом, начиная войну за какую-нибудь деревушку. Если можно предполагать войну, то с французами: эти господа не хотят жить спокойно. Впрочем, чтобы иметь мир, надобно содержать войска в исправности".

В Вене Император Александр прожил десять дней и выехал обратно в Россию 10-го (22-го) декабря, через Брюн, Ольмюц и Бохнию. В местечке Ланкут Государь обедал в замке, принадлежащем графу Потоцкому; здесь его поджидал князь Адам Чарторижский. Вид его, по свидетельству очевидца, был мрачный, как подобает царедворцу, впавшему в немилость. Император, по прибытии, принял его сухо, но пригласил его обедать. За столом Государь сказал: "Voilà donc ce congrès dont on а tant parlé, qu´on а représenté si mystérieux, fini et la paix établie pour longtemps. Nous nous sommes donné la parole de nous réunir de rechef dans trois ans. Je voudrais qu´on se réunit de nouveau à Aix la Chapelle, moi je m´y suis beaucoup plu, quoique tout le monde prétend s´y être ennuyé". После обеда Государь сказал князю Адаму, что вечером он приедет кушать чай к отцу его и к матери в Сеняву. Затем, не доезжая польского местечка Билгорая, где был назначен ночлег, надел польский мундир и орден Белого Орла. Прислуга его величества оделась в польские ливреи. В Замостье Цесаревич Константин Павлович встретил Императора и провожал его до Устилуга; отсюда Государь продолжал путь через Брест и Минск и 22-го декабря 1818 года (3-го января 1819 года) возвратился в Царское Село. В течение 1818года Император Александр проехал более 14000 верст.

Вскоре после возвращения в Россию, Государь испытал большое семейное горе: 11-го (23-го) января 1819 года он получил известие о кончине своей любимой сестры, королевы виртембергской Екатерины Павловны, последовавшей 28-го декабря 1818 года (9-го января 1819 года) после кратковременной болезни.

Еще в 1814 году, во время пребывания Императора Александра в Лондоне, знаменитые филантропы-квакеры Греллэ и Аллен воодушевились мыслью, что надо воспользоваться благоприятным случаем и внушить союзным государям, что царство Христа есть царство справедливости и мира. Они отправились сначала к прусскому королю, который принял их, похвалил квакеров, находящихся в его владениях, но высказал убеждение, что война необходима для достижения мира. Совсем иным образом принял их другой, более великий человек и Государь. Действительно, они встретили сочувственный прием только со стороны Императора Александра, который посетил квакерский митинг и принял депутацию. Государь уверил квакеров, что он согласен с большей частью их мнений, и что хотя, по его исключительному положению, его способ действий должен быть иной, он соединен с ними в духовном поклонении Христу. Прощаясь с квакерами, Александр приглашал их к себе в Россию и сказал: "я расстаюсь с вами, как друг и брат".

Греллэ и Аллен прибыли в Петербург в 1818 году, во время отсутствия Императора; посетив князя Голицына, они при его содействии осматривали тюрьмы и школы, причем радовались введению ланкастерской системы обучения. Затем они посетили митрополита и других духовных лиц. По возвращении Государя из Ахена, он вскоре послал за квакерами и беседовал со "старыми друзьями" два часа. Он вспомнил о свидании с квакерами в Лондоне в 1814 году, доставившем ему бодрость и твердость духа среди тех трудных обстоятельств, в которых тогда находился. Затем, Государь говорил о внутреннем действии и влиянии Св. Духа, которое называл краеугольным камнем христианской религии. В конце беседы Александр сам предложил провести несколько времени в общей духовной молитве. "Мы охотно согласились, — пишет Греллэ, — чувствуя, что Господь близ нас со своей благодатной силой. В безмолвном внутреннем созерцании , прошло несколько времени; души паши смирились, и, немного спустя, я почувствовал в себе небесное веяние духа молитвы и сокрушения; объятый духом, я преклонил колена свои пред величием Божиим; Государь преклонил колена подле меня. Среди внутреннего излияния души, мы чувствовали, что Господь благоволил услышать наши молитвы. Затем мы провели еще несколько времени в безмолвии и потом удалились".

1-го (13-го) марта Император Александр вторично пригласил к себе квакеров. Он рассказал им разные подробности о том, как его воспитывали, каким образом в 1812 году развилось в нем религиозное чувство, каким образом у него возникла в Париже идея "пригласить всех коронованных особ к составлению одного священного союза, пред судом которого можно было бы на будущее время примирять все вновь возникающие разногласия, вместо того, чтобы прибегать к мечу и пролитию крови". При конце беседы Александр сказал: "прежде чем расстанемся, у меня еще есть одна просьба к вам: соединимся безмолвной молитвой и посмотрим, не благоволит ли Господь даровать нам проявление своего благодатного присутствия, как было в прошедший раз". Аллен вознес Господу на коленях теплую молитву за Государя и его народ. Александр стал на колени подле него и долго оставался вместе с квакерами в молитвенных излияниях.

При таком душевном настроении неудивительно, что желание Императора Александра отказаться от престола и вступить в частную жизнь все более овладевало его помыслами. Летом 1819 года, в Красном Селе, Император Александр, осмотрев 2-ю гвардейскую бригаду, состоявшую под командой Великого Князя Николая Павловича и отобедав у него, вступил с ним в беседу в присутствии Великой Княгини Александры Феодоровны. Государь объявил Великому Князю, что он смотрит на него, как на своего наследника и "что это должно случиться гораздо скорее, чем можно было ожидать, так как он заступит его место еще при жизни, ввиду намерения Цесаревича Константина Павловича отказаться от своих прав на престол. Затем Государь продолжал: "Pour moimême, je suis décidé à me défaire de mes fonetions et, à me retirer du monde. L´Europe а plus que jamais besoin de souverains jeunes et durs dans toute l´énergie de leur force; pour moi, je ne suis plus ce que j´ai été, et je crois que c´est de mon devoir de me retirer à temps".

В том же году, в Варшаве между Императором Александром и Цесаревичем Константином Павловичем произошел следующий разговор.

Александр: "Я должен сказать тебе, брат, что я хочу абдикировать; я устал и не в силах сносить тягость правительства; я тебя предупреждаю для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в сем случае".

Константин: "Тогда я буду просить у вас место второго камердинера вашего; я буду вам служить и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Когда бы я теперь это сделал, то почли бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам, как благодетелю моему".

При этих словах Государь, по рассказу Цесаревича, поцеловал брата так крепко, "как еще никогда в 45 лет нашей жизни он меня не целовал". В заключение разговора Александр сказал: "когда придет время абдикировать, то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши к матушке".

Управляя с 1816 года Пензенской губернией, тайный советник Сперанский неоднократно просил перевода в Петербург, сперва с проявлением желания быть назначенным в сенаторы, потом просто в срочный отпуск. Просьбы его были оставляемы без ответа или отклоняемы под разными предлогами. В таком положении Сперанский оставался до 1819 года. В это время плачевное положение сибирских дел обратило на себя особенное внимание Императора Александра. Одиннадцать лет управлял сибирским генерал-губернаторством Пестель из Петербурга. Из подчиненных ему губернаторов: иркутский Трескин неограниченно господствовал на далеком нашем Востоке, владея из Иркутска Пестелем в Петербурге, как собственной рукой; томский Илличевский был, как пишет барон М. А. Корф, "самый грязный взяточник простого разряда", наконец, тобольский фон Брин, слабый, семидесятилетний старец, представлял одно игралище окружавших его лиц.

Указом 22-го марта 1319 года, Государь назначил Сперанского сибирским генерал-губернатором, с тем, чтобы, отправясь и вступив в должность сколь можно неотлагательно, он обозрел все части управления в сибирских губерниях, в виде начальника и со всеми правами и властью, присвоенными званию генерал-губернатора. В том же письме Император Александр коснулся и ссылки Сперанского в 1812 году, и высказал при этом случае полное оправдание бывшему государственному секретарю.

6-го (18-го) мая Сперанский выехал из Пензы к месту своего нового служения, сдав вверенную ему губернию Ф. П. Лубяновскому.

Между тем русская конституция, или как она была названа: "Государственная уставная грамота Российской Империи", была выработана в канцелярии H. H. Hoвосильцева в Варшаве. Он послал с этим проектом в Петербург князя П. А. Вяземского. Это было летом 1819 года. Император Александр принял князя Вяземского в Каменноостровском дворце и беседовал с ним более получаса. По поводу этой аудиенции князь Вяземский пишет: "Изъяснял и оправдывал свои виды в рассуждении Польши, национальности, которую хотел сохранить в ней, говоря, что меры, принятые Императрицей Екатериной при завоевании польских областей, были бы теперь несогласны с духом времени. От политического образования, данного Польше, перешел государь к преобразованию политическому, которое готовит России; сказал, что знает участие мое в редакции проекта русской конституции, что доволен нашим трудом, что привезет с собой доставленные бумаги в Варшаву и сообщит критические свои замечания Новосильцеву; что он надеется привести непременно это дело к желаемому окончанию".

Недолго Император Александр оставался в Петербурге; на этот раз Государь намеревался посетить северные области Империи и Финляндию. 23-го июля (4-го августа) 1819 года Александр отправился в Архангельск, затем через Олонец в Финляндию. В этом путешествии Государь посетил обитель Валаамскую, ознакомился с внутренними областями княжества финляндского; он доехал до Торнео, откуда возвратился обратно в Петербург, по береговой дороге. Пробыв в столице три дня, Император Александр, в ночь на 6-е (18-е) сентября, поехал в Варшаву.

Пока Император Александр путешествовал по Финляндии, в Чугуевском военном поселении вспыхнул бунт. Наряжен был военный суд, и граф Аракчеев лично явился для кровавой расправы. 24-го августа граф Аракчеев писал Государю: "Происшествия здесь бывшие меня очень расстроили; я не скрываю от Вас, что несколько преступников самых злых, после наказания законами определенного, умерли и я от всего оного начинаю очень уставать, в чем я откровенно признаюсь пред вами"... "Надзираю лично, надеясь всегда на благость Создателя". — По получении донесения графа Аракчеева после выезда в Варшаву, Государь отвечал 8-го сентября: "Издавна тебе известна, любезный Алексей Андреевич, искренняя моя к тебе привязанность и дружба и посему ты не поверишь тем чувствам, кои ощущал я при чтении всех твоих бумаг. С одной стороны мог я в надлежащей силе ценить все, что твоя чувствительная душа должна была претерпеть в тех обстоятельствах, в которых ты находился. С другой стороны умею я также и ценить благоразумие, с коим ты действовал в сих важных обстоятельствах. Благодарю тебя искренно и от чистого сердца за все твои труды. Происшествие, конечно, прискорбное, но уже когда по несчастью случилось оное, то не оставалось другого средства из оного выйти, как дав действовать силе и строгости законов". В Польше Государя ожидали также нерадостные вести. Новосильцев совершенно разошелся с князем Чарторижским. Неудовольствие против Цесаревича Константина Павловича возрастало, как среди польской армии, так и в гражданской администрации царства. Двойственное положение правительства в России и Польше приводили к взаимным недоразумениям. Тем не менее, Император Александр не отказывался от мысли восстановить Польшу в древних границах. Во время пребывания Государя в Варшаве, Новосильцев представил ему перевод с латинского языка двух государственных актов 1413 и 1051 годов о присоединении Великого Княжества Литовского к Королевству Польскому. По возвращении в Петербург 13-го (25-го) октября, Император в одной из искренних бесед с Карамзиным высказал ему свои мысли по этому вопросу. Тогда Карамзин написал 17-го октября известную записку, в которой пришел к заключению, что восстановление древнего Королевства Польского было бы противно священным обязанностям Самодержца России и самой справедливости; оно привело бы к падению России, "или сыновья наши обагрят своей кровью землю польскую и снова возьмут штурмом Прагу". Красноречивая записка Карамзина нисколько не поколебала намерений Александра относительно Польши; проект был только отложен, ввиду общего несочувствия, высказанного к нему в России людьми самых противоположных убеждений и взглядов. В этом признавался впоследствии сам Карамзин и писал: "Россия удержала свои польские области; но более счастливые обстоятельства, нежели мои слезные убеждения, спасли Александра от дела равно бедственного и несправедливого".

15-го октября 1819 года внезапно скончался управляющий министерством полиции граф С. К. Вязмитинов. Летом того же года скончался министр внутренних дел О. П. Козодавлев. Вследствие этого произошли некоторые перемены в высшей сфере государственного управления. Министерство полиции присоединено к министерству внутренних дел, откуда департамент мануфактур и внутренней торговли отчислен к министерству финансов, а почтовый департамент поступил в ведение князя А. Н. Голицына. Управляющим министерством внутренних дел назначен граф В. П. Кочубей; он оставался на этом месте до 1823 года.

8-го февраля 1819 года главный педагогический институт преобразован в С.-Петербургский университет.

12-го декабря 1819 года последовал указ о прекращении с 1-го января 1820 года учрежденного манифестом 11-го февраля 1812 года сбора со всех владельцев недвижимой собственности, платимого (всеми состояниями без изъятия) с получаемого ими дохода.

В начале 1820 года последовали два важных правительственных распоряжения: 13-го (25-го марта) повелено выслать иезуитов окончательно за границу, с запрещением возвращаться в Россию, и упразднить как иезуитскую академию в Полоцке, так и все подведомственные ей училища. Затем 20-го марта (1-го апреля) последовал манифест о расторжении брака Цесаревича Константина Павловича с Великой Княгиней Анной Феодоровной, причем объявлено в дополнение к прежним постановлениям об Императорской фамилии следующее правило: "если какое лицо из Императорской фамилии вступит в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства, т.е. не принадлежащих ни к какому царствующему или владетельному дому, в таком случае лицо Императорской фамилии не может сообщить другому прав, принадлежащим членам Императорской фамилии, и рождаемые от такого союза дети не имеют права на наследование престола".

12-го (24-го) мая 1820 года, в третьем часу дня, вспыхнул пожар в Царскосельском дворце в стропилах над придворной церковью, охватил галерею, вслед за тем и весь главный корпус лицея, который и выгорел совершенно. Пожар продолжался целые сутки и распространился также на покои Государя до янтарной комнаты. Это событие произвело тяжелое впечатление на Императора Александра; он сказал, что видит в этом предзнаменование дурное, что, будучи избалован счастьем, начинает теперь опасаться противного.

9-го (21-го) июля 1820 года Император Александр предпринял обычные путешествия по России и Царству Польскому, а затем отправился за границу на конгресс. На этот раз отсутствие Государя из Петербурга было крайне продолжительным; он возвратился в столицу только в мае 1821 года. Во время этой поездки Государь посетил Москву, Воронеж, Курск, Харьков, Полтаву и Кременчуг.

Из Липецка Александр написал 23-го июля (4-го августа) 1820 года графу Аракчееву, по случаю болезни его матери, следующее дружеское письмо, могущее служить дополнительной характеристикой установившихся между ними отношений:

"С душевным прискорбием, любезный Алексей Андреевич, получил я письмо твое и печальное известие о отчаянной болезни матушки твоей. Я весьма умею ценить все то, что должен чувствовать, и грешно тебе бы было не быть уверенным в искреннем моем участии в твоей печали. Двадцать пять лет могли тебе доказать искреннюю мою привязанность к тебе и что я не переменчив. Душевно я желаю, чтобы Бог подкрепил и сохранил твое здоровье, так, чтобы ты мог долгие еще годы продолжать отечеству столь полезную твою службу".

1-го (13-го) сентября 1820 года последовало открытие второго польского сейма. Речь, произнесенная тогда Императором Александром, имела увещательный характер, и резко отличалась от знаменитой речи 1818 года; в ней упоминалось уже о могущей встретиться необходимости прибегнуть к насильственным средствам, чтобы истребить семена расстройства, коль скоро они окажутся. "Дух зла, — сказал Александр, — покушается водворить снова свое бедственное владычество; он уже парит над частью Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события". В заключение Государь смягчил выражение своего неудовольствия, сказав, что если депутаты будут руководствоваться в своих действиях благоразумием и умеренностью и относиться с доверием к правительству, то они вскоре достигнут своей и его цели". Несмотря на эти увещания и предостережения, сейм отверг почти без обсуждения проекты законов, представленные правительством. 1-го (13-го) октября Император Александр закрыл сейм строгой речью, которая разнеслась по Европе и огласила размолвку Государя с Польшей, к немалому удовольствию недоброжелателей России.

С 1819 года ряд событий омрачил политический горизонт Европы: убийство Коцебу студентом Зандом, волнения в Испании, в Неаполе и в Северной Италии, убийство герцога Беррийского (1-го 13-го) февраля 1820 года) придали новую силу реакционным стремлениям, проводимым Меттернихом. За Карлсбадскими конференциями последовали Венские конференции и, наконец, признано необходимым созвать новый конгресс, местом заседания которого избран Тропау. Надежда поддержать при помощи священного союза в вечный мир, не оправдалась, и 1-го (13-го) сентября 1820 года последовал указ о сборе во всей Империи с 500 душ по четыре рекрута. При такой политической обстановке, 8-го (20-го) октября, Император Александр прибыл из Варшавы в Тропау, уже сильно разочарованный в своих либеральных стремлениях и сделавшийся решительным противником всяких революционных идей; почва была вполне подготовлена для полного торжества политических целей, настойчиво преследуемых Меттернихом, а именно — придать священному союзу направление, выгодное единственно австрийским интересам. Одновременно с Государем прибыл также в Тропау Император Франц в сопровождении Меттерниха. Король прусский, по нездоровью, приехал несколько позже; его заменил наследный принц. С прусской стороны на конгресс явились канцлер князь Гарденберг и министр иностранных дел граф Бернсторф. Из русских дипломатов присутствовали графы Нессельроде и Каподистрия. Англия не прислала уполномоченного на конгресс; в Тропау приехал только посланник при австрийском дворе, лорд Стюарт. Франция поступила подобным же образом; представителями ее явились посланник в Вене маркиз Караман и посланник при петербургском дворе Ла Ферронэ. В Тропау находился также граф Головкин.

Меттерних пишет, что Император Александр встретился с ним как со старым товарищем по оружию. На другой день австрийский канцлер имел с Александром продолжительный разговор, о котором рассказывает: "Император податлив. Он извиняется и доходит до того, что осуждает сам себя. Я нашел в нем то же любезное обращение, которым я уже восхищался в 1813 году, но стал гораздо рассудительнее, чем был в ту эпоху. Я просил его чтобы он сам объяснил мне эту причину. Он отвечал мне с полной откровенностью: "Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что прежде; я вам это объясню. Между 1813 годом и 1820 протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813. Не вы изменились, а я. Вам раскаиваться не в чем; не могу сказать того же про себя".

Для достижения преследуемой Меттернихом цели, вполне подчинит себе Императора Александра, необходимо было поколебать значение и доверие, которым пользовался у Государя граф Каподистрия. Меттерних откровенно признавался: "Если б я мог делать из Каподистрии что захочу, то все пошло бы скоро и хорошо. Император Александр становится препятствием лишь благодаря своему министру; без последнего, все ныне было бы уже улажено". Поэтому Меттерних направил все усилия к устранению ненавистного противника, и долгие часы проводил с Государем в беседах. Обстоятельства продолжали ему благоприятствовать. 28-го октября (9-го ноября) Император Александр получил известие о беспорядках в л.-гв. Семеновском полку, начавшиеся в ночь с 16-го (28-го) на 17-е (29-е) октября. В донесении командующего гвардейским корпусом, генерал-адъютанта Васильчикова, было сказано, что единственной причиной происшествия в Семеновском полку — командир его, полковник Шварц: нижние чины выведены были из терпения неблагоразумным и неосторожным поведением его с ними. Император Александр немедленно сообщил это известие Меттерниху, который повествует: "Le Czar croit qu´il faut qu´il y ait une raison pour que trois mille soldats russes se soient laissés aller à un acte qui répond si peu au caractère national. Il va jusq´à se figurer que ce sont les radicaux qui ont fait le coup, afin de l´intimider et de le décider à revenir à St.-Pétersbourg; je ne suis pas de son avis. Ce serait par trop fort si en Russie les radicaux pouvaient déjà disposer de régiments entiers; mais cela prouve combien l´Empereur а changé". 2-го (14-го) ноября 1820 года Император Александр подписал приказ по российской армии, по которому повелено: "всех нижних чинов л.-гв. Семеновского полка распределить по разным полкам армии, дабы они, раскаявшись в своем преступлении, потщились продолжением усердной службы загладить оное. Виновнейшие же и подавшие пагубный пример прочим, преданные уже военному суду, получат должное наказание по всей строгости законов". Штаб и обер-офицеров Семеновского полка повелено было перевести в армейские полки, сохранив им преимущество гвардейских чинов. Полковник Шварц предавался военному суду "за неумение поведением своим удержать полк в должном повиновении". Для немедленного укомплектования л.-гв. Семеновского полка назначались роты из гренадерских полков.

Графу Аракчееву Император Александр писал по поводу этого происшествия 5-го (17-го) ноября: "С тобой привыкнув говорить со всей откровенностью. скажу тебе, что никто на свете меня не убедит, дабы сие происшествие было вымышлено солдатами, или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца... тут кроются другие причины. Внушение, кажется, было не военное: ибо военный умел бы их заставить взяться за ружье, чего никто из них не сделал, даже тесака не взял. Офицеры же все усердно старались пресечь неповиновение, но безуспешно. По всему вышеописанному заключаю я, что было тут внушение чуждое, но не военное. Вопрос возникает: какое же? Сие трудно решить; признаюсь, что я его приписываю тайным обществам, которые, по доказательствам, которые мы имеем, все в сообщениях между собой, и коим весьма неприятно наше соединение и работа в Тропау. Цель возмущения, кажется, была испугать".

18-го ноября (1-го декабря) граф Аракчеев отвечал Государю из Грузина: "Я совершенно согласен с мыслями вашими, что солдаты тут менее всего виноваты, и что тут действовали с намерением, но кто и как, то нужно для общего блага найти самое оного начало. Я могу ошибиться, но думаю так, что сия их работа есть пробная, и должно быть осторожным, дабы еще не случилось чего подобного". Еще ранее, 28-го октября, граф Аракчеев выражал Государю, по поводу происшествия в Семеновском полку, то же самое убеждение: "Я может быть грешу, но думаю, что оно не от солдат". Сходное с этим мнение высказал также Цесаревич Константин Павлович в письме к графу Аракчееву от 1-го (13-го) февраля 1821 года: "Дай Боже мне обмануться: но меры нужны самые деятельные, чтоб прекратить зло в самом его начале и корне. Впрочем, мне сдается, что сие заражение умов есть генеральное и замечено не только здесь, но и повсюду".

Тщетно генерал-адъютант Васильчиков и граф Кочубей выражали желание по поводу скорейшего возвращения Государя в Петербург, но к великому огорчению их, дела на конгрессе затягивались и нельзя было даже предвидеть, когда совещания придут к окончанию. 7-го (19-го) ноября уполномоченные трех держав: России, Австрии и Пруссии подписали следующий протокол: "Государства европейского союза, подвергаясь вследствие мятежа изменению правительственных форм, угрожающему опасными последствиями для других держав, перестают чрез то самое быть членами союза и остаются исключенными из него, пока их внутреннее состояние не представит ручательств за их порядок и прочность. Союзные державы, не ограничиваясь провозглашением исключения, взаимно обязываются не признавать перемен, совершенных незаконным путем. Когда государства, где произошли подобные перемены, станут грозить соседним странам явной опасностью, союзные державы употребляют, для возвращения их в общий союз сначала дружеские увещания, а потом и понудительные меры, если окажется необходимым прибегнуть к вооруженной силе". Кроме того, союзные дворы решили, в том же протоколе, принять меры для возвращения свободы неаполитанскому королю и его народу, и оставить в стране для охранения спокойствия оккупационную армию. Для окончательного решения этого дела пригласили короля Фердинанда в Лайбах, где предполагали открыть новый конгресс. Вместе с тем сообщены всем державам декларация государей России, Австрии и Пруссии, в форме циркулярной депеши к их резидентам. В этой декларации сказано, что союзные монархи, "не входя в переговоры с революционным правительством Неаполя, пригласили короля обеих Сицилий в Лайбах, чтобы возвратить ему свободу действий и дать средство быть посредником между заблудшими его подданными и государствами, коим угрожает революция. Франция и Англия приглашены принять участие в предположенных мерах, и в содействии их нет сомнения, потому что три помянутые державы следуют той же системе, которая послужила основанием общему союзу Европы". Таким образом отныне выступил священный союз из сферы туманного мистицизма на практическую почву и получил ту окраску, которую сумел придать ей Меттерних, причем русский Император утратил всякую свободу действий. "A un monde en folie il doit en être opposé un plein de sagesse, de raison, de justice et de correction", — писал Меттерних 3-го (15-го) декабря в Тропау Александру.

15-го (27-го) декабря 1821 года Император Александр покинул Тропау и направился в Лайбах. Король Фердинанд принял приглашение союзных монархов и, явившись на конгресс, с радостью согласился на австрийское вмешательство. Армия генерала Фримона 24-го января (5-го февраля) 1824 года, перешла через По и двинулась в южную Италию; развязка не заставила себя ждать: 12-го (24-го) марта австрийцы вступили в Неаполь, и война была окончена.

Вскоре охранители европейского спокойствия испытали новые тревоги: в Пьемонте вспыхнула революция. Тогда Александр сказал императору Францу: "Мои войска в распоряжении вашего величества, если вы считаете их содействие полезным для себя". Австрийский император принял это предложение и русские войска в числе более ста тысяч человек получили приказание явиться на помощь союзнику в Италии. Главнокомандующим этой армии предполагалось назначить генерала Ермолова, который был вызван Государем в Лайбах. На этот раз австрийцы управились без помощи русских штыков и Ермолов, излагая в записках эту эпоху своей жизни, пишет: "Конечно, не было доселе примера, чтобы начальник, предназначенный к командованию армией, был столько, как я, доволен, что война не имела места".

Император Александр, в Лайбахе в следующих словах пояснил Ла Ферронэ свою политическую программу и участие в постановлениях конгресса: "Чем я был, тем останусь теперь и останусь навсегда. Я люблю конституционные учреждения и думаю, что всякий порядочный человек должен их любить; но можно ли вводить их безразлично у всех народов. Не все народы готовы в равной степени к их принятию. Австрия и Пруссия всегда хотели войны, так как Австрия в этом деле естественно призвана к такой роли, то я не мог отделиться от нее иначе, как разорвавши великий союз, что повело бы к переворотам в Италии, а может быть, и в Германии, и я счел своей обязанностью скорее пожертвовать своим личным взглядом, чем допустить до подобных явлений. Притом это верный способ, по крайней мере, на некоторое время одержать революционеров и не дать свободы духу анархии и нечестия, представляемому тайными обществами, подрывающими основы общественного порядка".

Не успел Меттерних окончательно побороть политические затруднения, вызванные итальянским революционным движением, как в Лайбах пришло известие о греческом восстании. Генерал-майор князь Ипсиланти, собрав в Бессарабии отряд из греков, арнаутов и русских удальцов, перешел 22-го февраля (6-го марта) Прут и вступил в Яссы. В то же время Владимиреско занял Бухарест. Вторжение Ипсиланти при содействии Этерии вызвало восстание греков в Морее и на Архипелагских островах. Хотя события на Балканском полуострове не имели ничего общего с брожением умов в Западной Европе, Меттерниху удалось убедить Императора Александра, что греческое восстание есть явление, тождественное с революционными движениями, и произведено по общему революционному плану, чтобы повредить союзу и его охранительным стремлениям. Вместе с тем, представился прекрасный случай окончательно поколебать доверие Государя к Каподистрии. В радости своей австрийский канцлер восклицает, что Александр просто из черного стал белым. Действительно, Меттерних имел полное основание выражать свое удовольствие и писать: "L´Empereur Alexandre est ancré dans mon école". Государь повелел барону Строганову довести до сведения Порты, что политика Российского Монарха всегда будет чужда покушениям, нарушающим спокойствие какой-либо страны, и что он ничего не желает, кроме постоянного и точного соблюдения трактатов существующих между обеими державами. Кроме того, князь Ипсиланти был исключен из русской службы и ему объявлено, что Государь не одобряет его предприятия, и что он никогда не должен надеяться на помощь России. Главнокомандующему второй армией графу Витгенштейну предписано наблюдать строжайший нейтралитет по отношению к событиям в Придунайских княжествах. Успехи Ипсиланти были кратковременны. Турки вторгнулись в княжество и вскоре нанесли ему решительное поражение, после которого он бежал в Австрию и был заключен в крепость.

1-го (13-го мая) состоялся отъезд Императора Александра из Лайбаха. Продолжительное пребывание в австрийских владениях послужило к прочному сближению Александра с императором Францем. С этого времени Император Александр остановился на убеждении, по которому австрийская и русская армии являлись: "comme de grandes divisions de la grande armée de la bonne cause, et qui assurément ne se rencontreront jamais que pour combattre que comme alliés les mêmes ennemis communs".

Между тем, повсеместное восстание греков послужило сигналом к избиению христиан; в Константинополе патриарх Григорий в день Св. Пасхи был повешен в полном облачении; затем позволили жидам снять труп и волочить его по улицам до моря, куда и бросили его с телами других убитых. По всей Турции началась кровавая расправа. Три митрополита и восемь других лиц высшего греческого духовенства также были преданы смертной казни. 15-го (27-го) апреля барон Строганов писал графу Нессельроде: "Faites moi parler au nom de l´Empereur, dictez moi le langage que je dois tenir... je manierai avec ferveur les foudres du chef révéré de l´église orthodoxe". Вся Россия встрепенулась при известиях о турецких неистовствах и в недоумении обращала взор к своему Царю. Все сословия сходились в желании освобождения своих единоверцев и войны с турками. Но Император Александр остался верен политическим началам, провозглашенным им в Тропау и Лайбахе. Он сознавался, что "из всех русских он один противился войне с турками, и жаловался на вред, наносимый народной любви к нему таким противодействием.

Покинув Лайбах, Государь направился в Россию через Венгрию, минуя Вену.

24-го мая (5-го июня) 1821 года Император Александр возвратился в Царское Село, после отсутствия из России, продолжавшегося почти год. Тотчас же генерал-адъютант Васильчиков поспешил с докладом к Государю и передал сведения, полученные им о политическом заговоре с указанием имен главных деятелей по тайным обществам. Александр ответил Васильчикову следующими словами: "Mon cher Wassiltsrhikoff! Vous qui êtes à mon service depuis le commencement de mon règne, vous savez que j´ai partagé et encouragé ces illusions et ces erreurs", и после долгого молчания прибавил: "Ce n´est pas à moi à sévir".

С этого времени в руках Императора Александра находилась записка о тайных обществах генерал-адъютанта А. X. Бенкендорфа, занимавшего тогда место начальника штаба гвардейского корпуса. В этой записке описаны существовавшие тогда в России тайные общества с такой точностью и верностью, что почти все сказанное в ней подтвердилось следствием 1826 года; поэтому записка Бенкендорфа имеет поразительное сходство с известным донесением следственной комиссии, написанным Блудовым. Таким образом оказывается, что Император Александр имел уже в руках в 1821 году положительные сведения о заговорах, но не приступал к обнаружению их, несмотря на то, что Бенкендорф назвал всех главных действующих лиц и дал правительству указания, по которым легко было своевременно предупредить готовившийся взрыв. Между тем, после кончины Императора Александра эта записка была найдена в 1825 году в кабинете Государя, в Царском Селе.

Еще во время отсутствия Государя, с Высочайшего соизволения прибыл в Петербург 22-го марта (3-го апреля) 1821 года сибирский генерал-губернатор Сперанский. "Странствовал девять лет и пять дней", — записал он в своем дневнике. 6-го (18-го) июня последовало первое свидание Императора Александра с Сперанским после его ссылки, без всяких, однако, объяснений о прошедшем. Прием был холодный. С этого времени Сперанский работал с Государем по сибирским делам почти каждую неделю. Только 21-го августа Александр коснулся во время работы событий 1812 года; по этому случаю Сперанский занес в дневник следующую краткую заметку: "Пространный разговор о прошедшем. Донос якобы состоял в сношении с Лористоном и Блумом. Вообще, кажется, начало и происшествие сего дела забыты. Confusion, intrigues, commérages. En s´occupant des choses, on néglige les hommes. Но все в руке Провидения, всегда справедливого, всегда милосердного".

17-го (29-го) июля 1821 года состоялся указ о назначении Сперанского членом Государственного Совета по департаменту законов. Сибирь, по представлению Сперанского, была разделена указом 26-го января 1822 года на Восточную и Западную, а затем 22-го марта назначены, тоже по его выбору, новые в каждую часть генерал-губернаторы: в Восточную — тайный советник Лавинский, в Западную — генерал Капцевич. Кроме того, все проекты Сперанского по Сибири, миновав Государственный Совет, но по рассмотрении их в особом комитете, были утверждены Государем 22-го июля 1822 года. "Корабль спущен, — писал Сперанский, — дай Бог ему счастливого плавания". Лично о себе Сперанский сказал после подписания указов: "Слава Богу: сидеть в Государственном Совете я почитал всегда вожделенным успокоением; могу теперь делать не более, как сколько сам захочу". С утверждением нового сибирского учреждения прекратились личные работы Сперанского с Императором. Хотя, по возвращении бывшего государственного секретаря из Сибири, многие были убеждены, что он вознесется на прежнюю высоту, но все ошиблись в своих предположениях. Сперанскому, в царствование Императора Александра, уже не суждено было занимать в государственном управлении влиятельное положение, и после всех испытанных беспримерных невзгод, ему не могло даже придти на ум противодействовать всемогуществу Аракчеева и его государственным начинаниям.

Находясь еще в Лайбахе, Государь повелел войскам гвардейского корпуса приготовляться к походу, с целью приблизить их в западным границам Империи. Весной 1821 года, гвардия выступила к Витебску. 12-го (24-го) сентября Император Александр отправился туда для осмотра гвардейских войск. Около местечка Бешенковичи назначены были маневры. Государь остался вполне доволен состоянием гвардии и 19-го сентября принял приглашение гвардейских офицеров к обеденному столу, на котором присутствовали все офицеры и по десяти солдат от каждого батальона и эскадрона. Все удалось как нельзя лучше: праздник был блистательный и сердечный. Тем не менее, неудовольствие, вызванное происшествием в Семеновском полку, не было еще забыто, гвардия получила приказание зимовать в Литве и была возвращена в Петербург лишь в следующем году. Кроме того, 1-го (13-го) ноября 1821 года генерал-адъютант Васильчиков был уволен в отпуск для поправления здоровья и генерал-адъютант Уваров назначен командующим гвардейским корпусом.

Между тем решение греческого дела не подвигалось вперед. В первое время по возвращении Императора Александра из Лайбаха, казалось, что всеобщее сочувствие в судьбе греков, вступивших в столь неравную борьбу, и сострадание к их бедственному положению поколебало до некоторой степени взгляд Государя на восточные дела, усвоенный им в беседах с Меттернихом. Действительно, барон Строганов выехал из Константинополя, дипломатические сношения России с Портой были прерваны; занялись разработкой планов войны с Турцией; бежавшим грекам дано было убежище в России и в Империи разрешена повсеместная подписка в их пользу. Наконец, Император Александр заговорил снова о французском союзе и о возможном разделе Турции. 7-го (19-го) июля 1821 года Государь сказал французскому послу Ла Ферронэ: "Ouvrez le compas depuis le détroit de Gibraltar jusq´au détroit des Dardanelles, voyez ce qui est à votre convenance et comptez non seulement sur le consentement, mais sur l´assistance sincère et efficace de la Russie. Il faut que les Turcs soient repoussés bien loin et que tout le monde puisse s´arranger. C´est la Russie aujourd´hui que la France doit avoir comme alliée". Тем не менее все эти попытки отбросить опеку Меттерниха кончились, напротив того, полным торжеством австрийского канцлера.

В дипломатическом мире один граф Каподистрия оставался верен своим убеждениям и продолжал доказывать Государю необходимость прекратить переговоры по восточным делам и приступить к понудительным мерам против Оттоманской Порты. Александр не последовал его советам, но, руководствуясь внушениями Меттерниха, согласился принять посредничество Австрии и Англии и решился отправиться на новый конгресс, который состоялся в Вероне. При таком направлении русской политики Каподистрия не мог долее руководить внешними делами России и отказался от занимаемого им места. "A votre place j´aurais dit et agi comme vous, mais à la mienne il m´est impossible de changer de résolution", — сказал ему Император Александр, — puisqu´il le faut, séparons nous". В августе 1822 года граф Каподистрия оставил Россию. Главой министерства иностранных дел остался граф Нессельроде. "Жаль, что любезный, умный граф Каподистрия нас оставляет. Таких людей мало. Европа погребла греков; дай Бог воскресения мертвым", — писал Карамзин. "Для России, — говорит Ковалевский в своем сочинении о графе Блудове, — потеря Каподистрии была важнее проигранного сражения". Таким образом, Меттерниху удалось, наконец, удалить из русского министерства ненавистного противника, "апокалиптического Иоанна", как он называл графа Каподистрию. 19-го (31-го) мая 1822 года австрийский канцлер самодовольно доносил Императору Францу, что одержал самую полную из побед, когда-либо одержанных одним Двором над другим. 22-го мая (3-го июня) он дополнил вышесказанное еще следующим многознаменательным признанием: "Le cabinet russe actuel а détruit d´un seul coup la grande oeuvre de Pierre le Grand et de tous ses successeurs". В частном разговоре Меттерних выразил свое удовольствие в следующих словах: "Граф Каподистрия похоронен до конца своей жизни. Европа избавилась от великих опасностей, которыми угрожало ей влияние этого человека".

Еще в 1821 году г-жа Криднер приехала в Петербург. В это время Император Александр уже вполне разочаровался в ее божественном призвании. "Я очень скоро увидел, что этот свет был не что иное, как блудящий огонь", писал Александр, вспоминая Гейльбронскую встречу 1815 года. Охлаждение к ней еще усилилось, когда сделалось известным, что г-жа Криднер, находясь в столице, проповедовала освобождение греков, указывая на Александра, как на орудие, выбранное Богом для осуществления этой великой цели, и осуждая равнодушие правительства к их плачевной судьбе. Тогда г-жа Криднер решилась удалиться в Лифляндию, а затем поехала в Крым, где и скончалась в 1824 г.

15-го (27-го) мая 1822 года Император Александр отправился в Вильну на смотр войск гвардейского корпуса, после которого они получили приказание выступить обратно в Петербург. Государь возвратился из этой поездки 31-го мая (12-го июня).

В это время Александра очень беспокоило состояние здоровья графа Аракчеева и поэтому он писал ему 16-го мая: "Известие о продолжительном нездоровье твоем крайне меня печалит. Яков Васильевич (Виллие) большую надежду полагает в употреблении тобой кобыльего молока и желает, чтобы не отлагать начатием оного, а я еще большую надежду кладу на Всевышнего Бога". Лечение, предписанное Виллие, по-видимому, помогло; 1-го июня Аракчеев отвечал: "Молоко я, Батюшка, регулярно пью каждый день, и оно мне делает приметную пользу".

Перед отъездом на конгресс, Император Александр повелел в рескрипте на имя управляющего министерством внутренних дел графа Кочубея, от 1-го (13-го) августа 1822 года, все тайные общества, под какими бы наименованиями они ни существовали, как-то: масонских лож или другими, закрыть и учреждение их впредь не дозволять; всех членов этих обществ обязать, что они впредь никаких масонских и других тайных обществ составлять не будут и, потребовав от воинских и гражданских чинов объявления, не принадлежат ли они к таким обществам, взять с них подписки, что они впредь принадлежать к ним не будут; "если же кто такового обязательства дать не пожелает, тот не должен остаться на службе". Кроме того, ввиду продолжительности предстоящего пребывания за границей, Государь признал полезным, чтобы, на этот раз, главнокомандующий первой армией, граф Сакен, имел пребывание в Петербурге; подобное мероприятие было, вероятно, вызвано воспоминанием о происшествии 1820 г. в Семеновском полку.

3-го (15-го) августа 1822 года, Император Александр выехал в Варшаву, и затем 26-го августа (7-го сентября) прибыл в Вену. Здесь сильнее прежнего скрепились узы Священного Союза. 12-го (24-го) сентября Император Александр писал графу Аракчееву из Вены: "С душевной признательностью получил я, любезный Алексей Андреевич, письмо твое от 30-го августа. Доказательство твоей привязанности ко мне принимаю я всегда с искренним удовольствием, ибо знаю, сколь они чистосердечны и посему драгоценны для меня. Ты не сомневаешься также в искренности и моей любви к тебе. Приятно мне было видеть, что ты провел именины мои в военных поселениях и что в них все, благодарение Богу, благополучно. — На сей неделе отправляемся мы в Италию, т.е. в Верону, но не далее, и я надеюсь, с помощью Божьей, возвратиться к назначенному сроку в Петербург. Пребываю на век искренно тебя любящим".

4-го (16-го) октября Император Александр прибыл в Верону. Прежде всего конгресс занялся обсуждением вопроса о водворении законного правительства в Испании и орудием для достижения этой цели избрали Францию. В следующем 1823 году она блистательно выполнила предписанный ей крестовый поход против испанской свободы. Политические взгляды, которыми руководствовался Император Александр на веронских совещаниях, лучше всего выразились в беседе его с французским уполномоченным Шатобрианом: "Je suis bien aise que vous soyez venu à Vérone, afin de rendre témoignage à la vérité", — сказал ему Император. — "I ne peut plus y avoir de politique anglaise, française, russe, prussienne, autrichienne; il n´y а plus qu´une politique générale, qui doit pour le salut de tous, être admise en commun par les peuples et par les rois. C´est à moi à me montrer le premier convaincu des principes sur lesquels j´ai fondé l´alliance. Une occasion s´est présentée: le soulèvement de la Grèce. Rien, sans doute, ne paraissait être plus dans mes intérêts, dans ceux de mes peuples, dans l´opinion de mon pays qu´une guerre religieuse contre la Turquie; mais j´ai cru remarquer dans les troubles du Péloponèse le signe révolutionnaire. Dès lors, je me suis abstenu... La Providence n´а pas mis à mes ordres huit cent mille soldats pour satisfaire mon ambition, mais pour protéger la religion, la morale et la justice, et pour faire régner ces principes d´ordre sur lesquels repose la société humaine".

Меттерних сохранил для истории не менее любопытный разговор в Вероне с Императором Александром; эта беседа вполне освещает характер, равно как и душевное настроение Государя в эпоху Веронского конгресса. Однажды Меттерних застал Александра в сильном возбуждении; он признался канцлеру, что чувствует потребность объясниться с ним по одному важному обстоятельству. "Нас хотят разлучить и порвать узы, связывающие нас, — сказал Александр. — Я считаю эти узы священными, ибо они соединяют нас в общих интересах. Вы хотите мира вселенной, и я также не знаю иного честолюбия, как сохранить мир; враги европейского мира не заблуждаются на этот счет, они не заблуждаются также на счет силы сопротивления, которую их козни встречают в нашем единодушии: им хотелось бы во что бы то ни стало устранить это препятствие и в убеждении, что открытым путем это им не удастся, они бросаются в окольные лазейки: меня осыпают упреками, зачем я отказался от своей независимости и позволяю вам руководить собой". Меттерних отвечал Императору, что все то, что он услышал, для него не новость: "Вас упрекают в том, что вы вполне подчиняетесь моим советам; с другой стороны, меня также обвиняют в том, что я жертвую интересами своей страны моим отношениям к Вашему Величеству. Одно обвинение стоит другого. Совесть Вашего Величества так же чиста, как и моя. Мы служим одному и тому же делу, а это дело в одинаковой степени составляет достояние и России, и Австрии, и всего общества. Давно уже я сделался мишенью неблагонамеренных кружков и в искреннем согласии между нашими Дворами вижу единственный оплот, который можно еще противопоставить вторжению общего беспорядка". В заключение разговора, Александр взял с Меттерниха формальнее обещание оставаться верным искреннему союзу с ним и не поддаваться никаким уговариваниям.

Во время пребывания в Вероне Меттерних подметил еще новую черту в характере Императора Александра: утомление жизнью. Испытанные им нравственные тревоги отразились теперь уже явным образом на состоянии столь крепкого доселе здоровья Государя. Мрачное настроение духа Александра простиралось до того, что он высказал Императору Францу томившее его предчувствие близкой кончины.

Александр жил в Вероне в большом уединении, обедал почти всегда один и только изредка с австрийским императором и с королем прусским. Главное удовольствие его состояло в прогулках пешком и верхом.

Относительно умиротворения Востока, совещания в Вероне не привели к существенным результатам. Россия заявила, на каких условиях она согласна восстановить дипломатические сношения с Оттоманской Портой. Союзники признали великодушную умеренность требований Императора Александра, а Государь, с своей стороны, заявил, что дружественные чувства его союзников внушали ему такое доверие, что он совершенно предоставляет их благоразумию попечение о дальнейших переговорах. Тем не менее, европейская дипломатия не достигла возобновления дружественных сношений России с Портой, ввиду упорства Турции сделать какие-либо существенные уступки по главному предмету переговоров — умиротворению Греции, а ограничивались одними неопределенными обещаниями. Между тем, к величайшему огорчению Меттерниха, Греция, хотя и не дождалась, благодаря его проискам, поддержки России, продолжала бороться с ничтожными силами против своих вековых притеснителей. Дипломатические интриги Меттерниха только оттянули неизбежный кровавый поединок между Россией и Портой.

С какими мыслями Император Александр возвращался в Россию по окончании Веронского конгресса лучше всего видно из письма его Меттерниху, написанного дорогой в Пильзен 23-го декабря 1822 года (4-го января 1823 года). Император писал: "Tous les efforts ont été combinés pour empêcher les trois Puissances alliées, de se mettre dans cette attitude imposante qui seule aurait pu maintenir les événements et en commander les dénouements. Le parti révolutionnaire n´а que trop senti qu´aussitôt cette attitude prise par les trois Puissances, leur force réunie devenait tellement gigantesque que rien ne pouvait plus lui résister. Qu´il ne dépendrait plus alors que de ces trois Puissances, après avoir fait crouler l´oeuvre de la révolte en Espagne, à l´exemple de ce qui а été opéré à Naples et dans le Piémont, de dicter ensuite toutes les améliorations et les amendements pour le repos et le bien-être général partout où dans leur sagesse ils le jugeraient nécessaire. Cette perspective si consolante pour les hommes de bien а effrayé les adhérents des révolutions. Dès lors tout а été mis en oeuvre pour en empêcher l´exécution, en paralysant les déterminations et en leur ôtant de cette énergie indispensable, pour produire les grands résultats... Mais ce triomphe apparent peut être de courte durée. L´alliance est dans toute sa force. L´union des trois Monarques qui en fait la base n´а jamais été plus intime. Elle s´est resserrée encore dans cette dernière entrevue. Ainsi, les moyens dont l´alliance dispose sont immenses. Il ne s´agit que de les tenir prêts et de les employer à temps et à propos. — Ainsi tout en déplorant la marche faible et incertaine de la France et celle si peu franche de l´Angleterre, vous me voyez plein d´espérances pour les résultats qu´il ne dépend que de nous, avec le secours de la Providence, d´amener. Revenu chez moi, je vais m´en occuper assidument pour être prêt au moment opportun de porter des secours à l´alliance. Veuillez lire cette lettre à sa Majesté l´Empereur votre Maître. Elle fait suite à nos dernières conversations avec lui à Insbruck. Je ne puis la finir sans vous remercier, mon prince, pour les souhaits que vous vouliez bien m´adresser à l´occasion du renouvellement de l´année. Toute mon existence n´est donnée qu´а concourir, en ce qui dépend de moi, au bien-être réel de la chose publique Européenne. Les voeux que je forme de mon côté pour la félicité des jours de l´Empereur, mon intime ami et allié, sont aussi sincères qu´inaltérables. Recevez de même ceux que je vous adresse personnellement, mon prince, ainsi que l´assurance invariable que je mets en vous et en vos talents distingués" (Государственный Архив. Разряд V, № 215).

Император Александр возвратился в Царское Село 20-го января (1-го февраля) 1823 года, после почти полугодового отсутствия из России. На другой день Государь прибыл в Петербург и отправился в Казанский собор для слушания молебна, а затем уже поехал в Зимний дворец.

Все, что происходило в Вероне, не могло возбудить сочувствия со стороны лиц, не разделявших точки зрения Меттерниха. Поэтому неудивительно, что Лагарп писал 3-го (15-го) ноября 1822 года Императору Александру: "Je suis bien portant et heureux dans mon intérieur, mais profondément navré de ce qui se passe. J´avais même résolu de garder le silence, mais il n´est pas aussi facile d´arracher de mon coeur l´intérêt qui m´anime pour votre gloire" (Государственный Архив. Разряд XI, № 1262). Хотя Александр еще в 1818 году писал Лагарпу: "Нужно ли говорить вам о неизменных к вам чувствах моих? Они известны вам с давних пор и искренность их, как и сила, не могут охладеть", но с тех пор Лагарп не получал более писем от своего державного воспитанника. Такая же участь постигла и Паррота; тщетно этот бескорыстный восторженный почитатель Государя умолял своего царственного друга даровать ему одно последнее свидание: все письма Паррота оставались с 1814 года без ответа и аудиенции не последовало. Паррот, подобно Лагарпу, также заступался за греков, но как просвещенный и опытный педагог в особенности смущался действиями Магницкого по Министерству Народного просвещения, который, вместе с тем, выставлял себя исполнителем начал, утвержденных актом Священного Союза. Паррот называл его в письмах к Императору Александру "Lа terreur de l´instruction publique", и присовокуплял: "je me suis demandé cent fois, quel levier cet homme féroce fait agir pour obtenir une influence si pernicieuse". Незадолго до кончины Александра Паррот умолял Государя возвратиться на прежний, славный путь и отрешиться от подозрений, которыми стараются отравлять его жизнь: "Veuillez, sire, vous rendre à vos propres idées claires et lumineuses qui vous avaient conduit si sûrement jusqu´à l´époque des congrès", писал Паррот 22-го февраля 1825 года. "Eloignez, déchirez ces brouillards dont on cherche à vous effrayer. Soyez, о mon héros bien-aimé! égal à vous-même. Jettez loin de vous ces soupçons, cette défiance qui font l´amertume de votre vie. Ne croyez plus à cette perfide astuce qui noircit à vos yeux l´humanité, la jeunesse même; rendez-vous à l´humanité prosternée à vos pieds". Но Александру не суждено было избавить отечественное просвещение от губительных действий Магницкого; эта заслуга принадлежит его преемнику.

По возвращении Императора Александра из Вероны, вскоре возникли недоразумения по военной смете. Неудовольствие, высказанное по этому случаю Государем, побудило князя Волконского просить 29-го марта об отпуске за границу. 25-го апреля 1823 года состоялся об этом приказ и 30-го апреля повелено начальнику главного штаба первой армии, генерал-адъютанту барону Дибичу, исправлять должность начальника главного штаба Е. И. В. Когда Дибич был вызван для этой цели из Могилева, Император Александр дал ему при первом же свидании наставление относительно будущих отношений его к графу Аракчееву: "Ты найдешь в нем, — сказал Государь, — человека необразованного, но единственного по усердию и трудолюбию ко мне; старайся с ним ладить и дружно жить: ты будешь иметь с ним часто дело и оказывай ему возможную доверенность и уважение".

Место начальника штаба первой армии занял генерал-адъютант Толь. В это же время состоялось другое важное назначение. 22-го апреля 1823 года генерал Канкрин занял, по увольнении графа

Гурьева, должность министра финансов, 7-го мая того же года граф M. С. Воронцов назначен новороссийским генерал-губернатором и полномочным наместником Бессарабской области, вместо графа Ланжерона.

Еще в январе 1822 года Цесаревич Константин Павлович, во время пребывания в Петербурге, положил официальную основу своему намерению отказаться от престола, обратившись по атому поводу 14-го (26-го) января письменно к Императору Александру. 2-го (14-го) февраля Государь ответил Цесаревичу: "Нам обоим остается, уважив причины, вами изъясненные, дать полную свободу вам следовать непоколебимому решению вашему, прося всемогущего Бога, дабы он благословил последствия столь чистейших намерений". На этом пока дело остановилось. Только в 1823 году Александр пожелал облечь силой закона семейное распоряжение, условленное с Цесаревичем. Составление манифеста о назначении Наследником престола Великого Князя Николая Павловича было поручено московскому архиепископу Филарету, находившемуся в то время в Петербурге, с тем, чтобы акт этот оставался в тайне и хранился в Московском Успенском соборе с прочими царственными актами. Проект манифеста был передан Императору Александру через министра духовных дел князя Голицына.

16-го (28-го) августа 1823 года Император Александр выехал из Царского Села для обозрения внутренних областей Империи. Государь на этот раз проехал через Тихвин, Ярославль, Ростов и прибыл 25-го августа в Москву. Здесь архиепископ Филарет получил манифест о престолонаследии (подписанный Государем 16-го августа) в запечатанном конверте с собственноручной надписью Государя: "Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе, прежде всякого другого действия ". 29-го августа Филарет исполнил Высочайшую волю при трех свидетелях и объявил им повеление Государя, чтобы сохранять о совершившемся глубочайшую тайну. Списки с манифеста, снятые рукой князя Голицына, были разосланы в октябре 1823 года в Государственный Совет, Св. Синод и Сенат; они были запечатаны, и на них имелись собственноручные надписи Государя: "В случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия". В городе заговорили о загадочных конвертах; но через несколько времени о них позабыли. Тайна была сохранена во всей целости. О существовании акта знали только три лица: архиепископ Филарет, граф Аракчеев и князь Голицын.

Из Москвы Император Александр отправился в дальнейший путь через Тулу, Орел, Брянск в Брест-Литовск. Здесь Государь произвел смотр, в присутствии Цесаревича Константина Павловича и принца прусского Вильгельма, войскам Литовского корпуса и польской армии. Затем Государь через Ковель, Луцк, Дубно, Могилев (на Днестре), Хотин направился в Черновиц, для свидания с Императором Францем, который ожидал его в пограничном местечке Новоселице. Предметом переговоров был злополучный греческий вопрос, не подвинувшийся, однако, ни на шаг вперед. Затем Государь произвел смотр 6-му и 7-му корпусам второй армии в Тульчине и осмотрел в Умане южные поселения, а в Замостье сводную кавалерийскую бригаду польской армии и через Брест, Сурож и Великие Луки возвратился 3-го (15-го) ноября в Царское Село.

В отсутствие Императора Александра в Гатчину прибыла невеста Великого Князя Михаила Павловича, принцесса Виртембергская Фредерика-Шарлотта-Мария, дочь принца Павла Виртембергского, брата Императрицы Марии Феодоровны. 5-го (17-го) декабря 1823 года состоялось миропомазание, и принцесса наречена Еленой Павловной.

После выхода и церковного парада 6-го (18-го) января 1824 года Император Александр, по обыкновению, уехал на некоторое время в Царское Село. "Бог даровал мне это место для моего успокоения, — говорил Александр, — здесь я удален от шума столицы, неизбежного этикета фамильного, и здесь я успеваю сделать в один день столько, сколько мне не удается сделать в городе во всю неделю". 12-го января Государь почувствовал после прогулки сильные приступы лихорадки, с жестокой головной болью; в тот же вечер Его Величество поспешил возвратиться в Зимний дворец. Оказалось, по исследованию Виллие и доктора Тарасова, что Император заболел горячкой с рожистым воспалением в левой ноге, и в течение трех недель состояние августейшего больного возбуждало серьезные опасения. Признано было необходимым печатать ежедневно бюллетени о болезни Императора. Общее положение больного стало удовлетворительнее только с 26-го января и с 1-го февраля он мог уже сидеть по нескольку часов в креслах. 7-го февраля из Варшавы прибыл Цесаревич Константин Павлович. Лейб-хирург Д. К. Тарасов был свидетелем их свидания и пишет по этому поводу следующее: "Цесаревич в полной форме своей, вбежав поспешно, упал на колени у дивана, и, залившись слезами, целовал Государя в губы, глаза и грудь и, наконец, склонясь к ногам Императора, лежавшим на диване, стал целовать больную ногу Его Величества. Эта сцена столь была трогательна, что и я не мог удержаться от слез, и поспешил выйти из комнаты, оставив обоих августейших братьев во взаимных объятьях и слезах". Ввиду болезненного состояния Государя, бракосочетание Великого Князя Михаила Павловича совершено было 8-го февраля; для этой цели в смежной с кабинетом Государя статс-секретарской комнате поставлена была походная церковь. Во время бракосочетания Император был одет в сюртуке и сидел в креслах в дверях кабинета, за занавесом.

22-го февраля, Александр в первый раз по выздоровлении выехал прогуляться в санях и, осмотрев только что оконченный цепной мост на Фонтанке, у Летнего сада, приказал открыть его для проезда. Народ повсюду с восторгом встречал Монарха, выздоровевшего после тяжкой и опасной болезни. На масленице Государь присутствовал на придворном маскараде и ежедневно почти выезжал верхом на развод и посещал разные общественные заведения; но тем не менее больная нога нуждалась еще долго в перевязке и тщательном уходе.

В начале 1824 года в Петербург возвратился из заграничного отпуска князь Волконский. Получив 12-го декабря 1823 года орден св. Андрея Первозванного при весьма милостивом рескрипте, Волконский рассчитывал снова вступить в исправление занимаемой им должности, но до этого не допустил граф Аракчеев, стоявший за своего ставленника, барона Дибича.

6-го (18-го) апреля 1824 года генерал-адъютант барон Дибич удостоился утверждения в должности начальника главного штаба Е. И. В.

Вскоре за тем граф Аракчеев осуществил еще другую перемену в личном составе высшей администрации и, при содействии митрополита Серафима, архимандрита новгородского Юрьева монастыря Фотия и Магницкого, удалил князя Голицына из министерства народного просвещения. Когда князь Голицын заметил непрочность своего положения, враждебные против него действия своих многочисленных недоброжелателей, то он просил Государя уволить его от всех занимаемых им должностей, и сказал: "Я чувствую, что на это пришла пора". — Но Александр перебил его словами: "И я, любезный князь, не раз уже хотел объясниться с вами чистосердечно. В самом деле, вверенное вам министерство как-то не удалось вам. Я думаю уволить вас от звания министра, упразднить сложное министерство; но принять вашу отставку никогда не соглашусь. — Вы останетесь при мне, вернейший друг всего моего семейства, и, кроме того, я прошу вас оставить за собой звание члена Государственного Совета и главное управление почтовым департаментом. Таким образом дела пойдут по старому и я не лишусь вашей близости, ваших советов". 15-го (27-го) мая 1824 года последовал указ, которым князь А. Н. Голицын увольнялся от должности министра духовных дел и народного просвещения с назначением главноначальствующим над почтовым департаментом. Из департамента духовных дел были изъяты дела православного исповедания, и он восстановлен в значении, присвоенном ему в 1810 году. Князь Голицын уволен также от президентства в российском Библейском обществе и на его место назначен митрополит Серафим. По делам синодальным доклады обер-прокурора должны были восходить до Государя через графа Аракчеева. "Он явился, раб Божий, за св. веру и церковь, яко Георгий Победоносец", писал Фотий, восторгаясь по поводу участия, принятого графом Аракчеевым в деле о пресечении несчастья, проводимого богопротивным министром. На место князя Голицына 15-го же мая 1824 года назначен адмирал Шишков, под названием министра народного просвещения и главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий.

Осенью 1824 года Государь предпринял большое путешествие в восточные области Европейской России. 16-го (28-го) августа последовал выезд из Царского Села в Пензу, минуя Москву. В Пензе Государь произвел смотр 2-му пехотному корпусу и остался вполне доволен состоянием этих войск. После удачного маневра, губернатор Ф. Н. Лубяновский, заметив на лице Государя усталость, осмелился сказать, что Империя должна сетовать на Его Величество. — "За что?" — "Не изволите беречь себя". — "Хочешь сказать, что я устал? Нельзя смотреть на войска наши без удовольствия: люди добрые, верные и отлично образованы; немало и славы мы им добыли. Славы для России довольно: больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря".

После Пензы Император Александр посетил Симбирск, Самару, Оренбург, Уфу, Златоустовские заводы, Екатеринбург, Пермь, Вятку, Вологду, и оттуда через Боровичи и Новгород возвратился 24-го октября в Царское Село. Едва успев отдохнуть после столь продолжительного путешествия, Государь был свидетелем ужасного бедствия, постигшего Петербург — наводнения 7-го (19-го) ноября 1824 года, напоминавшего собою, но в более ужасающей степени, наводнение 1777 года. Император был глубоко потрясен этим бедствием и считал его в своем мрачном настроении наказанием за грехи. Едва вода на столько спала, что можно было проехать по улицам, Александр отправился в Галерную. Тут страшная картина разрушения предстала перед ним. Видимо пораженный, он остановился и вышел из экипажа; несколько минут стоял он, не произнося ни слова; слезы текли по щекам; народ обступил его с воплем и рыданием: "За наши грехи Бог нас карает", — сказал кто-то из толпы. "Нет, за мои!" — отвечал с грустью Государь и сам начал распоряжаться о временном приюте и пособии для пострадавших.

На другой день, 8-го ноября, граф Аракчеев писал Императору Александру: "Я не мог спать всю ночь, зная ваше душевное расположение, а потому и уверен сам в себе, сколь много Ваше Величество страдаете теперь о вчерашнем несчастии. Но Бог, конечно, иногда посылает подобные несчастья и для того, чтобы избранные его могли еще более показать страдательное свое попечение к несчастным. Ваше Величество, конечно, употребите оное в настоящее действие. Для сего надобны деньги, и деньги неотлагательные, для подания помощи беднейшим, а не богатым. Подданные ваши должны вам помогать; а потому осмеливаюсь представить вам мои мысли. — Вашим, Батюшка, благоразумным распоряжением с моими малыми трудами составлен довольно знатный капитал военного поселения. Я, по званию своему, не требовал из оного даже столовых себе денег. Ныне испрашиваю в награду себе отделить из оного капитала один миллион на пособие беднейшим людям. За что, конечно, Бог поможет делу сему с пользой для отечества и славой Вашего Величества, еще лучшим образом в исполнении своем продолжаться. Учредите, Батюшка, комитет из сострадательных людей, дабы они немедленно занялись помощью беднейшим людям. Они будут прославлять ваше имя; а я, слыша оное, буду иметь лучшее на свете сем удовольствие". В тот же день Император Александр отвечал графу Аракчееву: "Мы совершенно сошлись мыслями, любезный Алексей Андреевич! А твое письмо несказанно меня утешило, ибо нельзя мне не сокрушаться душевно о вчерашнем несчастии, особливо же о погибших и оплакивающих их родных. Завтра побывай у меня, дабы все устроить. Навек искренно тебя любящий".

Немедленно учрежден был особый комитет для пособия разоренным наводнением жителям столицы, под председательством князя Алексея Борисовича Куракина. Назначены были военными губернаторами генерал-адъютанты: Депрерадович — в Выборгскую часть, граф Комаровский — на Петербургскую сторону и Бенкендорф — на Васильевский остров. Сам Государь, призвав их к себе, 8-го ноября, объявил им свою волю: "Подать самую скорую и деятельную помощь несчастным, пострадавшим от ужасного происшествия". Граф Комаровский, описывая прием, сделанный ему и прочим военным губернаторам, говорит, что у Государя заметны были слезы на глазах. "Я уверен, что вы разделяете мои чувства сострадания, — продолжал Александр, — вот вам инструкция, наскоро составленная, сердца ваши ее дополнят. Поезжайте отсюда прямо к министру финансов, который имеет повеление выдать каждому из вас по сто тысяч рублей на первый случай". По свидетельству графа Комаровского, Государь говорил "с таким чувствительным красноречием, что мы сами были чрезмерно тронуты". Александр лично посещал наиболее пострадавшие части города; передавая свои впечатления, он сказал: "Я бывал в кровопролитных сражениях, видал места после баталий, покрытые бездушными трупами, слыхал стоны раненых, но это неизбежный жребий войны; а тут увидел людей вдруг, так сказать, осиротевших, лишившихся в одну минуту всего, что для них было любезнее в жизни; это ни с чем не может сравниться".

Вскоре Императора Александра постигло новое сердечное огорчение: 20-го ноября 1824 года скончался командующий гвардейским корпусом Ф. П. Уваров. Он пользовался особенным доверием и любовью Государя с 1801 года и был назначен генерал-адъютантом вскоре после кончины Императора Павла. 12-го декабря 1824 года командующим гвардейским корпусом назначен генерал Воинов.

"Здесь все печально или уныло, — пишет Карамзин 23-го ноября И. И. Дмитриеву. — Мы здесь уже около недели и в беспокойстве о здоровье Императрицы Елисаветы Алексеевны, которая от простуды имела сильный кашель и жар. Я видел Государя в великом беспокойстве и в скорби трогательной".

С этого времени Император Александр сделался еще мрачнее обыкновенного и обнаружил еще большую склонность к уединению. Сведения, получавшиеся Государем относительно все большего распространения среди армии тайных обществ, угрожавших потрясти весь государственный строй Империи, должны были навести его на грустные размышления. Об этом свидетельствует собственноручная записка Александра, относящаяся к 1824 году и найденная в кабинете после его кончины: "Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров; сверх сего большая часть разных штаб и обер-офицеров".

4-го (16-го) сентября 1824 года скончался Людовик ХVІІІ. Император Александр назначил князя Волконского чрезвычайным послом в Париж для поздравления Карла X с восшествием на престол. При этом случае Государь сказал князю Волконскому: "Избрав тебя в посольство, я полагал, что тебе, который два раза вводил в Париж войска с оружием в руках, приятно будет быть там в третий раз — мирным послом". Князь Волконский выехал из Петербурга 3-го (15-го) декабря и присутствовал на коронации Карла X, которая состоялась 17-го (29-го) мая 1825г., в Реймсе.

Настал роковой 1825 год.

В новый год Император Александр почтил отсутствовавшего в военных поселениях графа Аракчеева следующими милостивыми строками: "Не хочу я провести нового года не поздравив тебя, любезный Алексей Андреевич, и не пожелав тебе всяких благополучий на сей начинающийся год, или, лучше сказать, не испросив на тебя истинного благословения Божия". 3-го января граф Аракчеев выразил Государю "нелицемерную христианскую благодарность" за внимание, которое обновляет притупляющиеся его силы и делает еще полезным работником. Донося по обыкновению, что в военных поселениях все благополучно, смирно и тихо, граф Аракчеев присовокупляет: "сия огромная машина требует сильного труда и крепкого здоровья".

Государь полагал после Пасхи отправиться в Варшаву, по случаю открытия третьего польского сейма 1-го (13-го) мая. Ввиду предстоявшего сейма 3-го (15-го) февраля издан дополнительный акт к конституционной хартии Царства Польского.

4-го (16-го) апреля, во время сильнейшей весенней распутицы, Император Александр выехал из Царского Села и прибыл в Варшаву 15-го (27-го) апреля. Здесь начались смотры и маневры, и 1-го (13-го) мая последовало открытие сейма, продолжавшегося месяц. Упомянув в произнесенной тогда речи о дополнительном акте, к польской конституции, Государь сказал: "Pour affermir, mon ouvrage, en assurer la durée, et vous garantir la jouissance paisible des fruits que l´on en attend, j´ai ajouté un article à la loi fondamentale du royaume. Cette mesure, qui prévient toute nécessité d´exercer de l´influence sur le choix des diétines et sur vos délibérations, prouve la part que je prends à l´affermissement de votre acte constitutionnel. C´est le seul but que je me suis proposé d´atteindre en adoptant cette mesure; et les Polonais, j´en ai la ferme confiance, sauront apprécier ce but, et le moyen que j´ai employé pour y parvenir".

Император Александр остался на этот раз вполне доволен совещаниями представителей царства, о которых ему представляли ежедневно протоколы.

2-го (14-го) июня, Александр выехал из Варшавы и через Ковну, Ригу и Ревель возвратился, 13-го (25-го) июня, в Царское Село. Однако Государь не долго оставался в Петербурге; вскоре доктора признали для Императрицы Елисаветы Алексеевны пребывание в южном климате настоятельно необходимым и для этой цели избрали Таганрог. Император Александр решил также предпринять поездку на юг России, в Крым, на Кавказ, а затем даже посетить Сибирь. Двор начал готовиться к продолжительному отсутствию из Петербурга, а князю Волконскому поручено сопровождать Императрицу в Таганрог.

Донос, полученный графом Аракчеевым, незадолго до отъезда Императора Александра, открыл правительству замыслы южного тайного общества, главные руководители которого принадлежали к составу второй армии. Донос прислан унтер-офицером 3-го Украинского полка Шервудом; он был вызван в Грузино, а затем доставлен в Петербург. Государь лично выслушал его сообщения, в присутствии графа Аракчеева, и приказал снабдить Шервуда всеми средствами к открытию злоумышленников. Вследствие полученных этим путем сведений, Император Александр отменил смотр, назначенный войскам второй армии у Белой Церкви.

Незадолго перед отъездом в Таганрог, Александр поручил князю Голицыну привести в порядок бумаги в своем кабинете. Во время этой работы завязался откровенный разговор, и князь Голицын, изъявляя несомненную надежду, что Государь возвратится в Петербург в полном здоровье, осмелился, однако, заметить, как неудобно акты, изменяющие порядок наследования престола, оставлять, при продолжительном отсутствии, не обнародованными и какая может произойти от того опасность в случае внезапного несчастья. Александр сперва, казалось, был поражен справедливостью замечаний Голицына; но после минутного молчания, указав рукой на небо, тихо сказал: "Remettons nous-en à Dieu. Il saura mieux ordonner les choses que nous autres faibles mortels".

28-го августа Карамзин имел последнюю беседу с Императором Александром и сказал ему: "Sire, vos années sont comptées. Vous n´avez plus rien à remettre, et Vous avez encore tant de choses à faire pour que la fin de Votre règne soit digne de son beau commencement". "Движением головы и милой улыбкой, — пишет Карамзин, — он изъявил согласие, прибавил и словами, что непременно все сделает: даст коренные законы России".

Императрица Елисавета Алексеевна отправилась в Таганрог 3-го (15-го) сентября. За два дня до ее отъезда, 1-го (13-го) сентября, Император Александр из Каменноостровского дворца поехал в Александро-Невскую лавру, где в начале пятого часа утра отслушал напутственный молебен, беседовал с схимником Алексием и затем отправился в дальнейший путь. Государя сопровождали генерал-адъютант Дибич и лейб-медик Виллие. 14-го (26-го) сентября Александр прибыл в Таганрог и встретил здесь 23-го сентября (5-го октября) Императрицу, благополучно совершившую переезд из Петербурга.

О своем путешествии Император Александр писал, 16-го (28-го) сентября, графу Аракчееву следующее: "Благодарю Бога, я достиг до моего назначения, любезный Алексей Андреевич, весьма благополучно и могу сказать даже приятно, ибо погода и дороги были весьма хороши. В Чугуеве я налюбовался успехами в построениях. Об фронтовой части не могу ничего сказать, ибо кроме развода и пешего смотра поселенных и пеших эскадронов и кантонистов, я ничего не видел. Здесь мое помещение мне довольно нравится. Воздух прекрасный, вид на море, жилье довольно хорошее; впрочем, надеюсь, что сам увидишь".

Но едва Александр отправил графу Аракчееву это письмо, как в Таганроге получено было известие о трагическом происшествии, совершившемся в Грузине. 10-го сентября дворовые люди убили домоправительницу Аракчеева, Настасью Минкину. 12-го сентября граф Аракчеев писал Императору Александру: "Случившееся со мной несчастье, потерянием верного друга, жившего у меня в доме 25 лет, здоровье и рассудок мой так расстроило и ослабило, что я одной смерти себе желаю и ищу, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься. Прощай, Батюшка, вспомни бывшего тебе слугу; друга моего зарезали ночью дворовые люди, и я не знаю еще, куда осиротевшую свою голову преклоню; но отсюда уеду". Но этим граф Аракчеев не ограничился; в такое тревожное время, названное им даже "бурным", этот "верный слуга" нашел для себя, однако, возможным, под впечатлением личного горя, самовольно передать командование поселенными войсками — генералу Эйлеру, а вверенные ему гражданские дела — статс-секретарю Муравьеву. В предписаниях этим двум лицам от 11-го сентября, такое распоряжение оправдывается одной и той же причиной, а именно: "по случившемуся со мной несчастью и тяжкому расстройству моего здоровья, так что я никакого соображения не могу делать по делам мне вверенным". Известие, сообщенное графом Аракчеевым, и распоряжения его крайне огорчили и встревожили Императора Александра. По свидетельству Дибича, Государь полагал, что убийство в Грузине совершено из ненависти к графу Аракчееву, для того чтобы его удалить от дел.

22-го сентября Император Александр поспешил ободрить и утешить графа Аракчеева и писал: "Твое положение, твоя печаль, крайне меня поразили. Даже мое собственное здоровье сильно оное почувствовало... Приезжай ко мне: у тебя нет друга, который бы тебя искреннее любил. Место здесь уединенное. Будешь ты жить, как ты сам расположишь. Беседа же с другом, разделяющим твою скорбь, несколько ее смягчит. Но заклинаю тебя всем, что есть свято, вспомни отечество, сколь служба твоя ему полезна, могу сказать необходима, а с отечеством и я неразлучен. Ты мне необходим... Вспомни, сколь многое тобой произведено, и сколь требует все оное довершения".

11-го (23-го) октября, Государь на несколько дней отправился в Землю Войска Донского и посетил Новочеркасск, Аксайскую станицу и Нахичевань. 15-го (27-го) октября Александр возвратился в Таганрог.

Между тем из южных поселений прибыл генерал граф Витт и сообщил Государю весьма важные сведения, как относительно последних замыслов тайных обществ, так и лиц, руководивших этим движением. Император приказал графу Витту продолжать открытия свои, и затем, в сопровождении генерала Дибича, отправился 27-го октября (8-го ноября) в Крым. Во время поездки по южному берегу, Императору Александру особенно понравилось местоположение Орианды; Государь купил ее и предполагал выстроить здесь дворец. "Я скоро переселюсь в Крым, — сказал Александр, — и буду жить частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку.

Приближаясь к Севастополю, Александр, в 6 часов пополудни, верхом, совершенно один, в сопровождении только одного татарина, отправился без шинели, в мундире, в Георгиевский монастырь. К вечеру стало холодно, поднялся ветер; не подлежит сомнению, что здесь Государь простудился, и потому эту поездку следует признать исходной точкой поразившего его смертельного недуга. Прибыв в 8 часов вечера в Севастополь, Александр, против обыкновения, отказался от обеда и удалился в кабинет. Тем не менее, Государь произвел подробный осмотр флота, укреплений и посетил госпиталь и морские казармы; только 30-го октября, в Бахчисарае он признался Виллие, что страдает расстройством желудка. Затем, по прибытии в Мариуполь вечером 4-го (16-го) ноября, Государь потребовал к себе Виллие, который нашел его, по словам Тарасова, "в полном развитии лихорадочного сильного пароксизма". 5-го (17-го) ноябрн последовало возвращение в Таганрог. Виллие записал в своей памятной книжке: "La nuit mauvaise. Refus de médecine. Il me désole. Je crains que cette opiniâtreté n´ait des suites mauvaises un jour ou l´autre". 8-го (20-го) ноября Виллие определил болезнь: "febris gastrica biliosa". 10-гo (22-го) ноября Виллие пишет: "C´est depuis le huit que je remarque que quelque chose l´occupe plus que sa guérison et qui lui tourmente l´esprit. Il est plus mal aujourd´hui". Виллие не ошибся в своем предположении, что какие-то заботы смущают его ум. Действительно, сведения о заговоре отравляли последние дни жизни Государя. 10-го (22-го) ноября Александр сделал последние распоряжения по этому делу и приказал Дибичу отправить полковника л.-гв. Казачьего полка Николаева в Харьков, для содействия Шервуду в его розысках. 11-го (23-го) ноября Виллие записал: "Quand je lui parle de saignée et de purger, il est furieux, et ne daigne pas me parler". — 12-го (24-го) ноября: "Il n´y а pas de puissance humaine qui pourra rendre cet homme raisonnable. Je suis malheureux". — Замечательна отметка Виллие против 14-го (26-го) ноября: "Tout est bien mal, quoiqu´il n´а pas de délire. J´avais envie de donner l´acide muriatique dans la boisson, mais j´ai eu du refus comme à l´ordinaire. "Allez vous en". J´ai pleuré et le voyant il me´ dit: "mon cher ami, j´espère que vous ne m´en voulez pas pour cela. J´ai mes raisons". 15-го (27-го) ноября Государь исповедался у протоиерея Федотова и причастился Св. Тайн, после того как Виллие возвестил ему в присутствии Императрицы: "sa dissolution prochaine". В заключение священник умолял Государя исполнить предписания врачей. Александр согласился. "Tout me paraît trop tard", пишет Виллие 16-го (28-го) ноября, и присовокупляет 18-го (30-го) ноября: "Aucune espérance pour sauver mon adorable maitre". При таком безнадежном положении Государя, находившимся при нем сановникам представился вопрос, кого следует признать преемником. О существовании акта, назначавшего Великого Князя Николая Павловича Наследником престола, при жизни Императора Александра, никто не знал, за исключением трех лиц: графа Аракчеева, князя А. Н. Голицына и архиепископа Филарета. К несчастью, ни один из них не находился в Таганроге. Князь Волконский обратился в присутствии генерала Дибича к Императрице Елисавете Алексеевне с вопросом, к кому, в случае несчастья, следует относиться начальнику главного штаба? "Разумеется, что в несчастном случае надобно будет относиться к Константину Павловичу", — ответила Императрица.

Мучительная агония продолжалась почти двенадцать часов. В четверг 19-го ноября (1-го декабря) 1825 года в 10 часов 50 минут, великий монарх испустил последний вздох. Императрица, не отходившая от августейшего больного, закрыла глаза его и, сложивши свой платок, подвязала ему подбородок, а затем удалилась в свои покои. Опочивший Император не открыл своего царственного завета и на смертном одре, а потому генерал-адъютант Дибич донес о печальном событии в Варшаву, Цесаревичу Константину Павловичу, как тому лицу, которое было теперь, по закону о престолонаследии, Императором Всероссийским. Тогда же Дибич написал об этом и в Петербург Императрице Марии Феодоровне, и в заключение своего письма прибавил: "с покорностью ожидаю повелений от нового нашего законного Государя Императора Константина Павловича".

В Варшаве роковое известие из Таганрога получено вечером 25-го ноября (7-го декабря). Цесаревич на другой день в письмах на имя Императрицы Марии Феодоровны и Великого Князя Николая Павловича подтвердил свое отречение от престола, последовавшее 2-го (14-го) февраля 1822 года, и признал Императором Великого Князя Николая Павловича. Между тем известие о постигшем Россию несчастии получено было в Петербурге 27-го ноября (9-го декабря) во время молебствия за здравие Государя в большой церкви Зимнего дворца. Великий Князь Николай Павлович тотчас присягнул Императору Константину и подписал присяжный лист. С этого дня между двумя братьями началась неслыханная в истории борьба "не о возобладании властью, а об отречении от нее". Междуцарствие окончилось только 14-го (26-го) декабря вступлением на престол Императора Николая Павловича. Когда Меттерних получил известие о кончине Императора Александра, он высказал мнение: "Ou je me trompe fort, ou bien l´histoire de Russie va commencer Jà où vient de finir le roman".

20-го ноября происходило в Таганроге вскрытие и бальзамирование тела Императора Александра. Вскрытие подтвердило, как пишет Виллие, все, что он сказал а priori. "О если бы он был сговорчив и послушен, — прибавляет Виллие, — эта операция не происходила бы здесь".

В протоколе о вскрытии тела сказано: "Сие анатомическое исследование очевидно доказывает, что августейший наш Монарх был одержим острой болезнью, коей первоначально была поражена печень и прочие, к отделению желчи служащие органы; болезнь сия в продолжении своем постепенно перешла в жестокую горячку с приливом крови в мозговые сосуды и последующим затем отделением и накоплением сукровичной влаги в полостях мозга, и было наконец причиною самой смерти Е. И. В.". (Госуд. Архив. Разряд III, № 29). Протокол подписан девятью докторами и засвидетельствован генерал-адъютантом Чернышевым, прибывшим в Таганрог незадолго до кончины Императора Александра.

11-го (23-го) декабря тело Императора Александра было перенесено из дворца в церковь греческого Александровского монастыря. 29-го декабря 1825 года (10-го января 1826 года) печальная процессия двинулась из Таганрога через Харьков, Курск, Орел, Тулу в Москву. На козлах печальной колесницы сидел лейб-кучер покойного Государя Илья Байков. Шествием распоряжался, по желанию Императрицы Елисаветы Алексеевны, генерал-адъютант граф Орлов-Денисов. В первопрестольную столицу тело прибыло 3-го (15-го) февраля 1826 года и поставлено было в Архангельском соборе, посреди гробниц царей русских. 4-го (16-го) февраля шествие направилось через Тверь и Новгород к Петербургу. Императрица Мария Феодоровна встретила 26-го февраля тело Императора Александра в Тосне. Лейб-медик Виллие послан был Государем, чтобы осмотреть тело покойного Императора. Виллие исполнил это поручение в Бабине, 26-го февраля, и донес, что "не нашел ни малейшего признака химического разложения и тело находится в совершенной сохранности". 28-го февраля (11-го марта) Император Николай из Царского Села выехал верхом на встречу печальному шествию; Государя сопровождали: Великий Князь Михаил Павлович, принц Вильгельм Прусский и принц Оранский. В Царском Селе гроб был внесен в дворцовую церковь. По окончании панихиды все присутствовавшие удалились из церкви; осталась одна императорская фамилия. Тогда вскрыли гроб. При этом присутствовал также принц Вильгельм, бывший в последствии германским императором; по его рассказу, Императрица Мария Феодоровна несколько раз целовала руку усопшего и говорила: "Oui, c´est mon cher fils, mon cher Alexandre, ah! comme il а maigri". Трижды возвращалась она и подходила к телу. Принц был глубоко потрясен видом усопшего Императора.

5-го (17-го) марта тело Императора Александра перевезено было в Чесменскую дворцовую церковь; здесь тело переложено генерал-адъютантами покойного Государя в новый парадный гроб. 6-го (18-го) марта печальное шествие продолжало путь в Петербург, в Казанский собор. Здесь, закрытый уже гроб Императора был выставлен на поклонение народу в продолжение семи дней. Затем 13-го (25-го) марта 1826 года, в 11 часов, во время сильной метели, тело перевезено в Петропавловский собор; шествие направилось по Невскому, Большой Садовой, Царицыну лугу, через Троицкий мост. В тот же день происходило отпевание и погребение.

Личность Императора Александра во многих отношениях представляется исключительной. Близко знавший его Карамзин, в посмертной оценке своей Государя, выражается так: "Я любил его искренно и нежно, иногда негодовал, досадовал на Монарха, и все любил человека, красу человечества своим великодушием, милосердием, незлобием редким". Правление его, "ознаменованное делами беспримерной славы для отечества, во веки веков будет сиять в наших и всемирных летописях: царствование спасителя России, избавителя Европы, благотворителя побежденных, умирителя народов, друга правды и человечества".

Действительно, Император Александр, принимавший столь славное и выдающееся участие в достопамятных событиях, сопровождавших его царствование, оставил по себе великое имя и положил неизгладимую печать свою на европейскую летопись начала XIX века. Обширные земельные приобретения, приблизившие Россию к ее естественным границам и совершившиеся под его правлением, пожар Москвы и страшное поражение французской армии в 1812 году, освобождение Германии и падение Наполеона — все это дает характер поражающего величия и вместе с тем увлекательного интереса его царствованию. Александр научился государственной мудрости и политической твердости в наиболее надежной для всякого человека школе — школе бедствия. Если он сначала увлекся, быть может, слишком легко обаянием гения Наполеона и подчинился его могуществу, перед которым трепетала вся Европа, то впоследствии, решившись поднять против него оружие, с изумительной твердостью отстоял целость России и сверг с престола своего гениального противника. Без твердости и решимости Александра коалиция не раз расстроилась бы и распалась на части. С того самого дня, как Наполеон перешел Неман, Александр остался неизменно верным выраженной им мысли: "Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать". Эта мысль не покидала Государя в печальное время, когда Империя его дымилась в крови Бородинского побоища, равно и тогда, когда на высотах Монмартра предписывал он законы покоренному миру. Но если немного героев превзошли его блеском своих побед, то никто не сравнился с ним в беспримерной умеренности, с какой он воспользовался своей властью, и никто не превзошел его в милосердии, с каким он в минуту торжества удерживал подъятый меч правосудия. Он среди европейских держав явился представителем нового могущества, доселе не встречавшегося в летописях мира — могущества, предписавшего себе закон: не разрушать, но спасать и хранить. Уступая Наполеону в гении, Александр превосходил его в великодушии; тот и другой покорили мир, но один Александр умел побеждать самого себя.

Обращаясь к оценке влияния Императора Александра на ход внутренних дел Империи, нельзя не остановиться с благоговейной благодарностью пред исполненными возвышенных стремлений начинаниями первых годов его царствования. Проникнутый сознанием своей неприготовленности к многотрудным, возложенным на него Провидением обязанностям, под впечатлением тех несчастий, в кои непродуманные, поспешные, единолично внушенные решения повергли отечество в предшествовавшее царствование, Император Александр положил основание тем государственным совещательным учреждениям, кои в истории законодательства и управления России в XIX столетии занимают видное место. Многие его просвещенные, всегда на любви к человечеству основанные предположения не достигли желаемого осуществления. Убедившись, что грубые нравы, невежество, административные неурядицы не могут быть переработаны так скоро, как бы ему того хотелось, согласно его широким, но подчас мечтательным планам, он отказался от некоторых реформ, которые перед тем признавал необходимыми для преуспевания России — отказался, быть может, отчасти потому, что, как пишет современник, "они требовали систематической твердой политики, не смущающейся ни трудностями, ни первоначальными неудачами". Но при оценке этой стороны деятельности Александра І нельзя упустить из виду и того, что Империя в то время не вполне была готова для принятия тех высоких предположений об улучшениях всякого рода, к которым он не раз в своей жизни склонялся; общественная среда и народ были еще слишком неразвиты, чтобы следовать и оценить по достоинству его просвещенную заботливость о всеобщем благе. Александр имел огорчение видеть, как его гуманные стремления не достигали до желаемой цели и как людская злоба, коварство, сословный эгоизм и невежество препятствовали осуществлению самых доброжелательных предположений, клонившихся к улучшению государственного строя.

Люди, подвергавшие оценке нравственный характер Императора Александра, нередко обвиняли его в двуличии. Но если принять в соображение, что почти вся жизнь его прошла в борьбе стремлений, вложенных в него ХVІІІ столетием, с тяготевшими над Европой ужасами революции и обычных ее последствий, военного деспотизма и усиленной реакции, то сделается весьма понятной, особливо для людей, недовольно оценивающих затруднительные обстоятельства, среди которых приходилось действовать Императору Александру, некоторая двойственность в проявлении им своей воли. Несомненно то, что во всяком проявлении этой воли всегда замечалась безмерная доброта, искреннее, истинно человеческое чувство, неомрачаемое личным самолюбием, тщеславием, гордыней, от коих так редко оберегаются люди, поставленные даже в наивысшие положения. Вот почему при получении известия о смерти Императора, так единодушно раздался возглас: "наш ангел на небесах". Нельзя было противиться очарованию, его неизменно любезного обхождения; свойственная ему привлекательная застенчивость соединялась в нем с глубоким монархическим самосознанием, которое не препятствовало ему, однако, воспринимать с увлечением великие идеи, потрясавшие собой в то время мир. Сперанский справедливо заметил: "Будь человек с каменным сердцем, и тот не устоит против обращения Государя — это сущий прельститель".

Весьма понятно, что после тягостных и трагических событий, пережитых Императором Александром, в последние годы его царствования, нравственное его состояние во многом изменилось, и настроение это выразилось и в ходе политической его деятельности. Перемену эту довольно метко очерчивает в 1829 году Лагарп, столь близко знавший своего царственного воспитанника:

"Неустрашимый среди опасности, Александр ненавидел войну. Знакомый основательно с существовавшими злоупотреблениями, с неудовольствием народов, он надеялся, что в течение продолжительного мира, потребность которого всюду чувствовалась, европейские правительства, сознав необходимость приступить к реформам, требуемым веком, займутся ими серьезно. Для достижения этой цели требовалось полное спокойствие и так как благодаря переворотам, которые следовали, один за другим, почти в течение тридцати лет, прежние идеи порядка и подчинения, по-видимому, значительно ослабли, то Александр полагал возможным заменить их торжественным призывом к религии. Не подлежит сомнению, что со стороны этого монарха подобный призыв представлял одно излияние его благородного сердца. Но гений зла скоро овладел его филантропическими мыслями и обратил их против него самого. Собранная на равнине Вертю стопятидесятитысячная русская армия, готовая к действию, поразила ужасом европейскую дипломатию, присутствовавшую при этом величественном зрелище; но ее не столько устрашили громадные военные силы великой Империи, как невидимое нравственное могущество, проистекавшее от великодушия и всем известных правил Монарха, располагавшего этими силами. Действительно, в это время взгляды всех угнетенных от севера до юга, от востока до запада обращались к Александру І; но с этого момента начался работавший в тайне заговор, имевший целью лишить Александра этого опасного нравственного могущества, благодаря которому все друзья просвещения и человечества, большинство людей добра, становились его союзниками. Расположенный, вследствие врожденной умеренности, ко всякому соглашению которое могло бы успокоить тех, которые опасались преобладания его личного влияния, и желал во что бы то ни стало рассеять страх, который притворно высказывался, Александр согласился учредить ареопаг, в котором большинством голосов принимались меры, имевшие целью поддержание всеобщего спокойствия. Гений зла тотчас воспользовался выгодой, которую можно было извлечь из этого великодушного отречения со стороны Александра от принадлежавшего ему преобладающего влияния. Благодаря плачевному направлению, которое удалось таким образом придать вообще ходу дел во всех государствах, доверие народов было поколеблено, и великодушный Монарх, который своими деяниями в полной мере заслуживал это доверие, увидел его исчезновение, сопровождаемое нечестивыми рукоплесканиями врагов славы России, осмелившихся, к тому же, приписывать всемогущей воле Государя самые непопулярные меры, которые они внушали своим ареопагам".

В последние годы царствования Александра I такое отступление его личности на второй план повторилось и в сфере внутреннего управления, но здесь выступил не дипломатический ареопаг, а тусклая фигура сурового временщика, заслонившего собой усталого и разочарованного царственного труженика. Эта предсмертная тень, наброшенная на привлекательный облик Александра, исчезла в момент его смерти. В памяти потомства он навсегда будет монархом, искренно любившим добро, трудившимся неустанно с полным самопожертвованием на пользу отечества, выведшим Россию из беспримерно тяжелых обстоятельств, оставившим в истории ее памятные следы своего царствования.

H. Шильдер.

1) Дела Архивов: Государственного, Министерства Иностранных Дел и Военно-Ученого.

2) История царствования Императора Александра І и России в его время. М. И. Богдановича. 6 томов. С.-Петербург. 1869—1871.

3) Граф Блудов и его время (царствование Императора Александра I). Евгр. Ковалевского. С.-Петербург. 1866.

4) Общественное движение в России при Александре І. А. Н. Пыпина. С.-Петербург. 1885. (Изд. 2).

5) Российское Библейское Общество 1812—1826. А. Н. Пыпина. "Вестник Европы" 1868 года.

6) Русские отношения Бентама. А. Н. Пыпина. "Вестник Европы" 1869 года.

7) Г-жа Крюднер. А. Н. Пыпина. "Вестник Европы". 1869.

8) Император Александр I. Политика. Дипломатия. Сергея Соловьева. С.-Петербург. 1877.

9) О жизни протоиерея A. А.Самборского. С.-Петербург.1888.

10) Императрица Мария Феодоровна (1759—1828). Е. С. Шумигорского, том 1-й. С.-Петербург. 1892.

11) Цесаревич Павел Петрович (1754—1796). Дмитрия Кобеко. С.-Петербург. 1887. (Издание третье).

12) Дух венценосных супругов в Бозе почивающих Императора Александра І и Императрицы Елисаветы. Николая Данилевского. Москва. 1829.

13) Таганрог. Николая Данилевского. Москва. 1829.

14) Последние дни жизни незабвенного монарха Александра І. Издано Иваном Заикиным. С.-Петербург. 1827.

15) Биография Императора Александра І. Николая Греча. С.-Петербург. 1835.

16) История жизни и царствования Александра І. Сергея Глинки. Москва. 1828.

17) Воспоминания о Императрице Елисавете Алексеевне. Сергея Глинки. Москва. 1827.

18) Характеристика Императора Александра І. Ф. А. Терновского. Киев. 1878.

19) Сборник Императорского Русского Исторического Общества: Дипломатические сношения России с Францией 1800—1808 гг. Тома 70-й, 77-й, 82-й, 88-й. Политическая переписка Наполеона І с генералом Савари 1807 года, том 83-й. Посольство графа П. А. Толстого в Париже в 1807 и 1808 гг., т. 89-й. Бумаги графа А. А. Закревского, тома 73-й и 78-й. Переписка герцога Ришелье, том 54-й. Донесения А. И. Чернышева, князя Куракина, барона Сухтелена и проч., том 21-й. Письма Императора Александра І и других особ царствующего дома к Ф. Ц. Лагарпу, том 5-й. Записка Д. П. Трощинского о министерствах. Записка графа Каподистрии о его служебной деятельности. том 3-й. Дипломатические сношения между Россией и Швецией в первые годы царствования Александра І, том 2-й.

20) Император Александр в Риге, 24-го, 25-го и 26-го мая 1802 года. С.-Петербург. 1802.

21) Журнал посещения Москвы Е. И. В. Александром I в 1809 году. Москва. 1810.

22) Russland unter Alexander dem Ersten. von Heinrich Storch. 4 Bände. St.-Petersburg und Leipzig. 1804.

23) Vie d´Alexandre I par A. Egron. Paris. 1826.

24) Histoire d´Alexandre I. 2 v. par A. Rabbe. Paris. 1826.

25) Mémoires historiques sur l´Empereur et la Cour de Russie, par la comtesse de Choiseul-Gouffier. Paris. 1829.

26) Histoire intime de la Russie sous les Empereurs Alexandre et Nicolas par Schnitzler. 2 v. Paris. 1847.

27) Alexandre I et Napoléon 1801—1812, par S. Tatistcheff. Paris. 1891.

28) Napoléon et Alexandre I. L´alliance russe sous le premier Empire par Albert Vandal. 2 v. Paris. 1891—1892.

29) La Russie et les Russes par N. Tourgueneff. 3 v. Paris. 1847.

30) Mémoires de la comtesse Edling (née Stourdza). Moscou. 1888.

31) Notice sur Alexandre par Empaytaz. Genève. 1840. (2-de édition).

32) Vie de Madame de Krudener, par Charles Eynard. 2 v. Paris. 1849.

{Половцов}

Оцените определение:
↑ Отличное определение
Неполное определение ↓

Источник: Большая Русская Биографическая энциклопедия

Найдено схем по теме АЛЕКСАНДР I — 0

Найдено научныех статей по теме АЛЕКСАНДР I — 0

Найдено книг по теме АЛЕКСАНДР I — 0

Найдено презентаций по теме АЛЕКСАНДР I — 0

Найдено рефератов по теме АЛЕКСАНДР I — 0

Узнай стоимость написания

Ищете реферат, курсовую работу, дипломную работу, контрольную работу, отчет по практике или чертеж?
Узнай стоимость!