ИВАН IV ВАСИЛЬЕВИЧ ГРОЗНЫЙ

Найдено 8 определений
Показать: [все] [проще] [сложнее]

Автор: [российский] Время: [советское] [постсоветское] [современное]

Иван IV Васильевич Грозный
(1530-1584) – великий князь московский и всея Руси(с 1533 г.), первый русский царь(с 1547 г.). Сын Василия III и Елены Глинской. В 1550-х гг. правил с помощью Избранной рады. В 1552 г. завоевал Казанское, в 1556 г. Астраханское ханства. В 1565 г. ввел опричнину. Потерпел неудачу в Ливонской войне 1558-1583 гг. В 1581 г. ввел заповедные лета, временно запретив переход крестьян в Юрьев день.

Источник: История России Словарь-справочник. Брянск 2018 г.

Иван IV Васильевич Грозный
1530 - 1584 гг.) - великий князь с 1533 г., царь с 1547 г., крупный государственный деятель, сын великого князя Василия III и Елены Глинской. Был женат семь раз, но был несчастлив в потомстве: все его дети умирали маленькими. В конце жизни имел только сына Федора, неспособного к управлению, да малолетнего Дмитрия, погибшего в 1591 г. Был венчан на царство в 1547 г. Стал проводить крупные всеобъемлющие реформы в государстве: в области центрального и местного управления, права, армии, церкви и т.д. В его правление были присоединены Казанское (1552 г.), Астраханское ханства (1556 г.), началось освоение Сибири (1581 г.). Попытка овладеть Балтийским побережьем (Ливонская война) закончилась неудачно. Начал проводить борьбу с остатками политической феодальной раздробленности методами репрессий (политика опричнины). Иван IY получил в народе прозвище "Грозный", отразившее представление о нем как о могущественном, суровом правителе.

Источник: Краткий исторический словарь. 2004

ИВАН IV ВАСИЛЬЕВИЧ Грозный
(25.08 (4.09). 1530, село Коломенское — 18(28).03.1584, Москва), великий князь «всея Руси», сын Василия III Ивановича. С целью укрепления самодержавной власти и усиления централизации Русского государства провел в 1549-1560 реформы в области центрального и местного управления, права, финансов, армии и др. В ходе реформ военных Ивана IV была усовершенствована система военного управления, учреждено постоянное (стрелецкое) войско и упорядочена служба в поместном войске, налажена сторожевая служба на границах, «наряд» (артиллерия) выделен в самостоятельный род войск, издан первый воинский устав — «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Внутренняя политика Ивана IV была направлена против сепаратизма бояр путем создания в 1565 опричнины (см. Опричное войско). Внешняя политика определялась необходимостью борьбы с преемниками Золотой Орды и выхода к берегам Балтийского моря. В 1552 завоевано Казанское и в 1556 Астраханское ханства, началось присоединение к Руси Урала и Сибири. Однако в Ливонской войне 1555-1583 Иван IV потерпел неудачу. Для достижения внутриполитических целей применял неоправданно жестокие методы борьбы.

Источник: Русский военно-исторический словарь 2002

ИВАН IV Васильевич Грозный
(1530—1584) — великий государь и князь всея Руси с 1533 г., первый русский царь (1547), сын Василия III и Елены Глинской. После смерти отца (1533) был провозглашен верховным правителем страны. При его малолетстве на первых порах до смерти (1538) управляла мать, а до принятия царской короны происходила борьба княжеско-боярских Группировок за власть. В 1547 г. венчался на царство. С конца 1540-х гг. правил с участием Избранной рады. При нем начался созыв Земских соборов, принят Судебник (1550). В 1550—1560-е гг. были проведены реформы во всех областях жизни, направленные на централизацию страны. В 1552 г. возглавил поход на Казанское царство, которое было присоединено к России. В 1556 г. была присоединена Астрахань, в 1581 г. походом Ермака началось продвижение в Сибирь. В 1558—1583 гг. вел войну с Ливонским орденом за выход к Балтийскому морю. Около 1560 г. царь порвал с деятелями Изданной рады, подвергнув их опале. После первых успехов и полного разгрома Ливонского ордена последовали поражения, начались поиски виноватых. Была введена опричнина (1565—1572). В 1572 г. царь и опричники не сумели защитить Москву от набегов крымского хана, но с помощью земских воевод, назначенных Грозным в 1572 г., удалось разбить хана. Ливонская война была проиграна. Массовые репрессии, меры по закрепощению крестьян, неудачи о внутренней и внешней политике привели к оскудению и запустению многих областей государства.

Источник: История России. Словарь-справочник. 2015

ИВАН IV ВАСИЛЬЕВИЧ ГРОЗНЫЙ
25.VIII.1530, с. Коломенское — 18. III.1584, Москва) — великий князь (с 1533 г.) и царь (с 1547 г.) всея Руси, писатель и публицист. Историческая роль И. IV сложна и противоречива; противоречива и его роль в истории древнерусской литературы. Уже младшие современники царя отмечали, что при всей своей жестокости и необузданности характера И. IV был “муж чудного рассуждения, в науке книжного поучения доволен (т. е. достаточно осведомлен) и многоречив зело”. Современники и авторы начала XVII в. упоминали и о переписке И. IV с бежавшим от него князем Курбским (послания Курбского и царя упоминались в дипломатической переписке XVI в.), и в богословских спорах с протестантским пастором Яном Рокитой и иезуитом Поссевино. Многие послания И. IV, его публицистическое введение к деяниям Стоглавого собора и ответ Яну Роките дошли в рукописях XVI в., другие сохранились лишь в рукописной традиции XVII—XVIII вв. Сложной проблемой является атрибуция И. IV тех произведений, которые имели официальный характер: множество грамот и посланий, подписанных И. IV, несомненно, подготавливались его канцелярией. Однако ряд дипломатических посланий, так же как его публицистические послания и введения к “Стоглаву” и “Духовной”, обнаруживают такие индивидуальные стилистические особенности, которые дают основание считать их произведениями одного и того же автора. Эти черты встречаются в посланиях И. IV на протяжении нескольких десятилетий; в течение этого периода не остался в живых ни один из литературно образованных государственных деятелей этого периода, и это дает основания видеть в этих дипломатических документах и публицистических сочинениях произведения, сочиненные (вероятнее всего, продиктованные) самим И. IV. Сочинения И. IV относятся в основном к публицистическому жанру. Среди них особое место занимает его переписка с Курбским. А. М. Курбский — крупный военачальник, имея основания ожидать опалы и казни, бежал в 1564 г. в Литву, откуда и переслал И. IV “укоризненное” послание. Ответом на него явилось обширное первое послание царя, обозначенное как царское послание в “Российское... государство”. Оно включалось, таким образом, в ряд известных уже с начала XVI в. “открытых писем” (например, “Ответ кирилловских старцев” Иосифу Волоцкому), рассчитанных не столько на непосредственного адресата, сколько на более широкую аудиторию. В послании И. IV излагал свою государственную программу, защищал свое право самодержца на неограниченную власть, осуждал “бояр”, под которыми он подразумевал все противоборствующие ему силы, придавая таким образом термину “бояре” более широкий смысл, чем это было принято в XVI в. Яростно отвергал И. IV и упреки Курбского, причем особенно болезненно воспринял он укор в “сопротивности православию”. По своей форме послание И. IV весьма нетрадиционно, в нем можно заметить даже скоморошеские черты, дисгармонирующие с высокой патетикой в рамках одного и того же произведения. Видимо, И. IV ощущал необходимость действенной и убедительной аргументации; обращаясь к жителям “Российского государства”, он не мог ограничиваться только высокопарной риторикой, цитатами из Библии и святоотеческой литературы, для того чтобы показать неправоту обличаемых им “клятвопреступников”, нужны были конкретные и выразительные детали. Царь нашел их, нарисовав картину своего “сиротского детства” в период “боярского правления” и боярских своевольств в эти и последующие годы. Картина эта была остро тенденциозной и едва ли исторически точной, но в выразительности, в художественной силе ей нельзя отказать. Из других полемических произведений И. IV заслуживает внимания его послание в Кирилло-Белозерский монастырь. Оно вызвано характерным для того времени явлением, когда крупные землевладельцы, стремясь обезопасить свою жизнь, постригались в монахи и отдавали свои земли в монастыри, что приводило порой к превращению их в замаскированные боярские вотчины. Написанное в 1573 г. по конкретному поводу (в связи с конфликтом между влиятельным монахом — боярином Шереметевым и посланным в монастырь “от царской власти” Собакиным) послание царя направлено против такой опасной для самодержавия тенденции. В послали, исполненном зловещей иронии, И. IV сочетает формулы крайнего самоуничижения (“А мне, псу смердящему: кому учити и чему наказати и чем просветити?”) с нескрываемыми угрозами и суровыми обличениями. Важное место в творчестве И. IV занимает комплекс связанных между собой посланий, написанных после успешного ливонского похода 1577 г. (послание Полубенскому, Ходкевичу и др.), а также посланий 1567 г., отправленных за рубеж от имени бояр, но обнаруживающих явные признаки литературного стиля царя (это были ответы на перехваченные грамоты, призывавшие бояр к измене). Сочетание “подсмеятельного”, почти скоморошеского стиля с высокой риторикой, а иногда и с рассмотрением философских проблем — характерная особенность всех этих памятников. Дух скоморошеской “игры”, популярной, по-видимому, в опричнине, сказался и в посланиях царя бывшему опричнику Василию Грязному, попавшему в крымский плен и просившему царя выкупить его; И. IV соглашался дать за него лишь ничтожный, сравнительно с запрошенным крымцами, выкуп. Серьезные философские проблемы ставились царем в ряде его устных выступлений и посланий, связанных с полемикой между православными и представителями других конфессий. К числу таких посланий относится его ответ Яну Роките, а также “Послание против люторов” Парфения Уродивого. Именем Парфения Уродивого подписан также “Канон ангелу грозному воеводе”. Как предположил Д. С. Лихачев, “Парфений Уродивый”—литературный псевдоним царя, под которым он выступал не только в полемическом, но и гимнографическом жанре (стихиры). Общий объем литературной продукции И. IV еще не установлен. Важной задачей остается выявление из большой массы официальных посланий царя памятников его индивидуального творчества. Но известных нам произведений достаточно, чтобы оценить И. IV как выдающегося писателя-публициста. Изд.: Послания Ивана Грозного / Подг. текста Д С. Лихачева, Я. С Лурье; Перевод и комм Я. С. Лурье.—М , Л, 1951, Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Текст подг. Я С. Лурье, Ю Д. Рыков.— Л , 1979 и М., 1981; Переписка Андрея Курбского с Иваном Грозным; Послания Ивана Грозного / Подг. текста, перевод и комм Е. И Ванеевой, Я С. Лурье; Ю. Д Рыкова и О В Творогова // ПЛДР: Вторая половина XVI века—М., 1986.—С 22— 73, 78—83, 108—217, 570—583, 586—605. Лит Жданов И Сочинения царя Ивана Васильевича // Жданов И. Соч — СПб , 1904.— Т 1.—С. 81—170, Лурье Я. С Был ли Иван Грозный писателем?//ТОДРЛ—1958 — Т. 15— С 505—508, Скрынников Р. Г. Переписка Ивана Грозного и Курбского Парадоксы Эдварда Кинана — Л , 1973, Лихачев Д. С.; 1) Сочинения царя Ивана Васильевича Грозного // Великое наследие — С. 305—329; 2) Существовали ли произведения Курбского и Грозного? // Там же,— С. 378—394; 3) Лицедейство Грозного К вопросу о смеховом стиле его произведений // Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси.— Л., 1984.—С 25—35; Лурье Я. С, Роменская О. Я. Иван IV Васильевич Грозный // Словарь книжников — Вып 2, ч. 1.—С. 371—384. Я. С. Лурье

Источник: Литература Древней Руси. Биобиблиографический словарь. 1996

Иван IV Васильевич Грозный
Иван IV Васильевич Грозный (25 VIII 1530 г. – 18 III 1584 г.) – великий князь (с 1533 г.) и царь (с 1547 г.) всея Руси, писатель и публицист. Историческая роль И. В. сложна и противоречива; противоречива и его роль в истории древнерусской литературы. В годы И. В. к территории Русского государства были присоединены Казань, Астрахань и Западная Сибирь, учреждена опричнина и установлено крепостное право. Уже с начала XVI в. из русской рукописной традиции исчезают «неполезные повести» (светская литература, не имеющая практического государственного значения); И. В., по словам Курбского, «затворил свое царство, аки в адовой твердыни». Но уже младшие современники отмечали, что будучи «на рабы своя, от бога данныа ему, жестосерд вельми и на пролитие крови дерзостен и неумолим», И. В. вместе с тем был «муж чюдного разсуждения, в науке книжного поучения доволен и многоречив зело». Современники и авторы начала XVII в. упоминали и о переписке И. В. с бежавшим от него князем Курбским (послания Курбского и царя упоминались в дипломатической переписке XVI в. и в немецкой хронике Ниенштедта) и о богословских спорах царя с протестантским пастором Яном Рокитой и иезуитом Поссевино. Многие послания И. В. (послания Василию Грязному, Симеону Бекбулатовичу, иностранным государям), его публицистическое введение к деяниям Стоглавого собора и ответ Яну Роките дошли в рукописях XVI в. (в «Посольских делах» и др.); но другие произведения царя, например его послания Курбскому и в Кириллов Белозерский монастырь, «Духовная» (завещание) сохранились в рукописной традиции XVII–XVIII вв. Сложной проблемой при определении состава литературного наследия И. В. оказывается вопрос об атрибуции тех его произведений, которые имели официальный характер: как глава государства И. В. выступал с множеством грамот и посланий, значительная часть которых, несомненно, подготовлялась его канцелярией и только подписывалась им. Однако целый ряд дипломатических посланий И. В., так же как его публицистические послания и введения к Стоглаву и «Духовной», обнаруживает такие индивидуальные стилистические особенности, которые дают достаточные основания считать их произведениями одного и того же автора. Специфический синтаксис (при котором одни предложения входят в состав других, представляя как бы замечание в скобках), конкретные бытовые детали, просторечные и даже бранные выражения («пес», «собака», «собачий рот», «лаяти» и т. д.), постоянные обращения к разуму читателя и ответы на его возможные возражения – все это встречается в посланиях И. В. на протяжении нескольких десятилетий – с 50-х и до 80-х г. XVI в. Автором этих произведений не мог быть ни один из литературно образованных государственных деятелей XVI в. (таких как Макарий, Адашев, Сильвестр или Висковатый), так как никто из них не остался в живых к концу этого периода. Сходство этих письменных памятников с устными речами царя, также зафиксированными в документах XVI в., дают основания видеть в них произведения, в основной своей части сочиненные (вероятнее всего продиктованные) самим И. В.
Сочинения И. В. относятся в основном к публицистическому жанру, и творчество его тесно связано с развитием русской публицистики XVI в. Уже в памятниках XV в., написанных в связи с разрывом между русской церковью и константинопольской патриархией после Флорентийской унии и падения Константинополя, была высказана идея «нарушения» греческого православия; в конце XV в. эта идея была развита в кругах, связанных с еретическим окружением Ивана III. В 1492 г. митрополит Зосима, которого обвиняли в вольнодумстве, заявил о том, что Москва – новый «град Константина» и что русские, «последними» пришедшие к православию, отныне сменяют «первых» – греков. После разрыва Ивана III с еретиками в начале XVI в. ортодоксальное направление в русской церкви, возглавленное Иосифом Волоцким, сближается с великими князьями и развивает идею величия и «богоустановленности» русской царской власти. В первой трети XVI в. эта идея получила выражение в творчестве представителей двух основных направлений тогдашней публицистики: бывший тверской иерарх Спиридон-Caввa по заказу «временного человека» Василия III нестяжателя Вассиана Патрикеева излагает легенду о происхождении Рюриковичей от «Августа-кесаря», а близкий к иосифлянам пскович Филофей выдвигает теорию «Москвы третьего Рима». «Боярское правление» в годы юности И. В. обнаружило опасность олигархии; публицисты середины XVI в., и в особенности такой противник «вельмож», как Пересветов, решительно выступают за царскую «грозу».
Мы не знаем, в какой степени И. В. был знаком с перечисленными памятниками, но идеи их в какой-то степени нашли отражение в его публицистическом творчестве. И. В. несомненно знал и излагал в своих посланиях легенду о происхождении своих предков от «Августа-кесаря», менее ясно обнаруживается его знакомство с публицистической традицией, разрабатывавшей вопрос о Москве – «новом граде Константина» (Зосима) или «третьем Риме» (Филофей). Нет также прямых данных о его знакомстве с творчеством Пересветова. Но царь постоянно ссылался на историю падения Византии как поучительный пример для Руси: подобно Пересветову, он осуждал при этом византийских (как и библейских – в соответствующих рассказах) вельмож.
Одной из важнейших проблем истории общественной мысли XVI в. представляется вопрос о сущности полемики, развернувшейся в знаменитой переписке И. В. с Курбским. После падения в начале 60-х гг. ряда приближенных царя (Сильвестр, Адашев и др.), А. М. Курбский, крупный военачальник, имевший основания ожидать опалы, бежал в 1564 г. в Литву и написал оттуда «укоризненное» послание И. В. – ответом на это письмо явилось обширное первое послание (1564 г.) царя, уже в древнейшей дошедшей до нас традиции обозначенное, как царское послание в «Российское» (или «Великия Росии») «государство на крестопреступников, князя Андрея Михайловича Курбского с товарищи о их измене». Уже в первой трети XVI в. на Руси появляется жанр «открытых писем» («Ответ кирилловских старцев» Иосифу Волоцкому), рассчитанных не столько на непосредственного их адресата, сколько на более широкую аудиторию; к этому же жанру относилась, очевидно, и переписка И. В. с Курбским. Сущность их полемики не всегда понятна; как отмечал В. О. Ключевский, может создаться впечатление, что «каждый из них твердит свое и плохо слушает противника». Действительно, Курбский в своем послании отнюдь не защищал боярскую олигархию, а только осуждал царя за несправедливые преследования верных воевод; рассказы царя о бесчинствах во времена «боярского правления» не могли поэтому считаться прямым ответом на его жалобы. Однако выступления царя против «бояр» (под которыми он подразумевал все противоборствующие ему силы, придавая термину «бояре» куда более широкий смысл, чем это было принято в XVI в.) имели несомненно программный характер, а его совет «боярам» не считать себя единственными «чадами Авраама», ибо «может господь и из камней воздвигнуть чад Аврааму», звучал весьма многозначительно накануне создания опричнины. Особое значение имел в ходе этой полемики упрек Курбского, что царь, прежде «в православии пресветлый явившийся», ныне «сопротивным обретесь». К этому упреку царь многократно обращался на протяжении всего своего «широковещательного» первого послания; он вспомнил его и 13 лет спустя во втором послании (1577 г.). Как И. В., так и Курбский были воспитаны на решениях Стоглавого собора (в письменном изложении решений которого – Стоглав, царь принимал прямое участие), утвердившего русский церковный обиход как единственный подлинно православный. В этой обстановке обвинение в «сопротивности православию» имело важнейшее значение и вызывало со стороны царя настойчивые оправдания и ответные обвинения в ереси.
Что же имел в виду Курбский? В какой-то степени речь могла идти об обращении к неортодоксальной антибоярской публицистике предшествующих лет, типа сочинений Пересветова. С этим же связаны, очевидно, и обвинения в пристрастии к скоморошеским «играм», выдвигавшиеся против И. В.; любопытно, что в этой слабости признавался и сам царь, объяснявший, что он допускает «игры» из снисхождения к «немощи человеческой» и к привычке народа «прохлажатися» подобным образом.
Появление неортодоксальных и даже скоморошеских черт в творчестве И. В. – важный факт не только для истории общественной мысли XVI в., но и для истории русской литературы. Суровая феодально-церковная идеология, в которой был воспитан И. В., отвергала все виды «смехотворения» и любые «неполезные повести»; так же широко отвергалось всякое неортодоксальное и «смехотворное» искусство и в решениях Стоглавого собора. И. В., по-видимому, достаточно твердо соблюдал эти решения – от времени его царствования до нас не дошло ни одного списка светских повестей, распространявшихся в XV столетии. Но как публицист И. В. ощущал необходимость действенной и убедительной аргументации против врагов, ухитрявшихся все-таки посылать свои сочинения в «затворенное царство», – Курбского и других. Обращаясь к жителям «Росийского государства», царь не мог ограничиваться только высокопарной риторикой и цитатами из Библии и святоотеческой литературы – для того, чтобы показать неправду обличаемых «крестопреступников», нужны были конкретные, выразительные детали. И царь нашел такие детали, нарисовав в послании Курбскому картину своего сиротского детства в период «боярского правления» и боярских своевольств в эти и последующие годы. Картина эта была остро тенденциозной и едва ли исторически точной. Но в выразительности ей отказать нельзя – недаром Курбский старался впоследствии в своей «Истории о великом князе Московском» дать иную версию истории детства царя, явно отвечая этим на рассказ своего противника.
Из других полемических произведений И. В. заслуживает внимания его послание в Кирилло-Белозерский монастырь 1573 г. В годы опричнины многие крупные феодалы пытались обезопасить свою жизнь и имущество, постригаясь в монахи и отдавая земли в монастыри; все это привело к огромному расширению земельных владений монастырей, а иногда и к превращению их в замаскированные боярские вотчины. Написанное по конкретному поводу (в связи с конфликтом между влиятельным монахом – боярином Шереметевым и посланным в монастырь «от царской власти» Собакиным) послание царя направлено против такой опасной для самодержавия тенденции. Начав с выражения крайнего смирения («А мне, псу смердящему, кому учити и чему наказати и чем просветити?»), царь переходил затем к резким упрекам монахам за их снисходительность к знатным постриженникам и завершал почти в оскорбительном тоне: «Вперед о том не докучайте: воистину ни о чем не отвечивати» (после чего иронически звучали последние слова: «а мы вам, мои господие и отцы, челом бием до лица земнаго»).
Важное место в творчестве И. В. занимает комплекс связанных между собой посланий, написанных после успешного ливонского похода 1577 г. Среди этих памятников – второе послание Курбскому, послания польскому вице-регенту в Ливонии Полубенскому и гетману Яну Ходкевичу.
К творчеству И. В. могут быть отнесены также послания за рубеж от имени бояр, например ответное послание 1564 г. Сигизмунду II Августу и Григорию Ходкевичу от имени И. Д. Бельского, И. Ф. Мстиславского и других лиц, которых польский король тайно приглашал на свою службу: грамоты были перехвачены, и сходные ответы, написанные от имени адресатов, обнаруживают явные признаки литературного стиля царя.
Сочетание «подсмеятельного», почти скоморошеского стиля с высокой риторикой, а иногда и с рассмотрением философских проблем – характерная особенность всех этих памятников. Черты скоморошества обнаруживаются и в послании Полубенскому и в дипломатических грамотах – шведскому королю Юхану (Иоганну) III, Стефану Баторию (в частности, в недавно обнаруженном послании 1579 г., опубликованном Д. К. Уо). Пародийна по своему построению грамота – челобитие кратковременному ставленнику царя на престоле «великому князю Семиону Бекбулатовичу всеа Русии» (1575 г.). Дух скоморошеской «игры», популярной по-видимому в опричнине, сказался и в посланиях царя бывшему опричнику Василию Грязному, попавшему в крымский плен и просившему царя выкупить его; высмеивая военные неудачи «Васюшки», И. В. соглашался дать за него лишь ничтожный по сравнению с запрошенным крымцами выкуп (1574 г.).
Серьезные философские проблемы ставились царем в ряде его устных выступлений и посланий. И. В. знал об острой полемике по вопросу о свободе и необходимости, происходившей в XVI в. между протестантами и католиками: сторонники реформации были детерминистами; католики, напротив (особенно после Тридентского собора) выступали в качестве защитников «свободы воли», видя в ней обоснование ответственности человека за грехи. Царь спорил и с теми и с другими. В ответе Сигизмунду II Августу от имени бояр он противопоставлял рассуждению короля об исконной «вольности» людей утверждение, что уже первому «самовластному» человеку Адаму бог дал «заповеди» и что, следовательно, «везде несвободно есть». В диспуте с Рокитой в 1570 г. И. В., напротив, подчеркивал, что «господь наш Исус Христос сотворил человека самовластна..., согрешившим же или отступникам не токмо адамское прегрешение на них взыскуется, но и приложения своея злобы». В целом, однако, царю была ближе детерминистическая концепция: в посланиях Курбскому и другим в 1577 г. он настаивал на том, что победы его – следствие «божия смотрения» (провидения) ибо «бог дает власть, емуже хощет»; а в беседе с польскими послами в 1577 г. объяснял, что «кто бьет – тот лутче, а ково бьют да вяжут – тот хуже».
Ответ И. В. Яну Роките сохранился не только в развернутом, но и в сокращенном виде – как «Послание против люторов» Парфения Уродивого; именем Парфения Уродивого подписан также «Канон ангелу грозному воеводе» (Михаилу Архангелу). Можно предполагать поэтому, что «Парфений Уродивый» – литературный псевдоним царя, под которым он выступал не только в полемическом, но и в гимнографическом жанре (стихиры). Литературное творчество И. В. стало предметом специального рассмотрения исследователей в конце XIX в. (И. Н. Жданов); в 1951 г. было издано собрание избранных сочинений царя. Однако общий объем творчества И. В. еще не установлен; важной задачей остается выявление из большой массы официальных посланий царя памятников его индивидуального творчества. Сохранение ряда посланий И. В. в рукописной традиции XVII и последующих веков (и отсутствие их в списках XVI в.) естественно объясняется крайней неполнотой и значительными пробелами в традиции XVI в.; остро публицистический характер произведений царя и резкие перемены в его политике в годы опричнины приводили к устарению и официальному устранению ранее написанных памятников. Высказывавшиеся в научной литературе сомнения относительно подлинности важнейших произведений И. В. (в частности, его переписки с Курбским; ср. в статье «Курбский») представляются недостаточно обоснованными.
Задача составления полной библиографии сочинений, написанных и произнесенных царем или подписанных его именем, в настоящее время представляется неосуществимой; значительная часть из них еще не выявлена в наших рукописных собраниях (в частности, не опубликованы еще полностью «Посольские дела»). Мы включили в настоящую библиографию все опубликованные дипломатические послания И. начиная с его совершеннолетия (1548 г.) и до смерти (1584 г.). Не включаются лишь грамоты от имени царя и его устные распоряжения, имевшие чисто деловой характер (например, перемирные, «опасные», «верющие» – верительные, грамоты; наказы и памяти боярам относительно встреч, сопровождений, проездов, и другие формальные документы, составленные, по всей вероятности, канцелярией царя).
Публицистические и дипломатические послания и речи Грозного даны в порядке общей хронологии, причем публикация каждого произведения дается по последнему изданию (лишь в редких случаях указано переиздание). Отдельно, также в хронологическом порядке, помещены наказные памяти и речи царя, переданные через бояр и послов. Отдельные рубрики составляют выступления И. на Стоглавом соборе 1551 г. (послания, речи и вопросы), так как разделение их по жанрам затруднительно; духовная грамота 1572 г.; стихиры; канон и молитвы Ангелу Грозному, составленные царем. Послания и речи И. В., помещенные в летописи (Летопись Никоновская, Царственная книга) и носящие в значительной степени явно этикетный характер, также выделены в особую рубрику.
Опубликованные послания (грамоты) Ивана IV: Белек-Булат мирзе. Сентябрь 1548 г. // Продолжение Древне-Российской Вивлиофики (далее – Прод. ДРВ). СПб., 1793, ч. 8, с. 79; Аруслан мирзе. Сентябрь 1548 г. // Там же, с. 80; Исмаил мирзе. Октябрь 1548 г. // Там же, с. 90; Исмаил мирзе. Июнь 1549 г. // Там же, с. 134; Касай мирзе. 28 июня 1549 г. // Там же, с. 137; ногайскому кн. Юсуфу. Август 1549 г. // Там же, с. 153; Али мирзе. Август 1549 г. // с. 159; в Крым к Бюрган Сейтю, Илсману князю и Авдуле Башнею. Август 1549 г. // Там же, с. 161; сопроводительная грамота послу к мирзам И. Федцову. Август 1549 г. // Там же, с. 165. Белек-Булат мирзе. Октябрь 1549 г. // Там же, с. 196; Араслан мирзе; 29 сентября 1549 г. // Там же, с. 198; Айдар мирзе. Октябрь 1549 г. // Там же, с. 199; польскому королю Сигизмунду II Августу. Декабрь 1550 г. // Сб. имп. Русского исторического общества (далее – СИРИО). СПб., 1887, т. 59, с. 340; Юсуфу князю. Май 1551 г. // Прод. ДРВ, ч. 8, с. 237; Исмаил мирзе. Май 1551 г. // Там же, с. 240; Белек-Булат мирзе. Май 1551 г. // Там же, с. 242; Сигизмунду II Августу. Июнь 1551 г. // СИРИО, т. 59, с. 353; Касай мирзе. Июнь 1551 г. // Прод. ДРВ, ч. 8, с. 245; Исак мирзе. Июнь 1551 г. // Там же, с. 246; Исмаил мирзе. 24 июля 1551 г. // Там же, с. 285; ему же. Сентябрь 1551 г. // Там же, с. 291; ему же. Октябрь 1551 г. // Там же, с. 297; Юсуфу князю. Январь 1552 г. // Там же, с. 309; Исмаил мирзе. Январь 1552 г. // Там же, с. 319; Белек-Булат мирзе. Январь 1552 г. // Там же, с. 320; Сигизмунду II Августу. 8 марта 1552 г. // СИРИО, т. 59, с. 360; Белек-Булат мирзе. Май 1552 г. // Прод. ДРВ. СПб., 1793, ч. 9, с. 23; Арслан мирзе. Май 1552 г. // Там же, с. 24; Исак мирзе. Май 1552 г. (в тексте – июнь) // Там же, с. 25; Айдар мирзе. Май 1552 г. // Там же, с. 26; Юсуфу князю. Июнь 1552 г. // Там же, с. 9; Касай мирзе. Июнь 1552 г. // Там же, с. 14; Исмаил мирзе. Июнь 1552 . // Прод. ДРВ, ч. 8, с. 334; Белек-Булат мирзе. Июнь 1552 г. // Прод. ДРВ, ч. 8, с. 336; Польско-литовской раде от имени бояр И. М. Шуйского и Д. Р. Юрьева. 1-я пол.января 1553 г. // СИРИО, т. 59, с. 370; Юсуфу князю. Январь 1553 г. // Прод. ДРВ, ч. 9, с. 60; Исмаил мирзе. Январь 1553 г. // Там же, с. 63; Касай мирзе. Январь 1553 г. // Там же, с. 67; Белек-Булат мирзе. Январь 1553 г. // Там же, с. 68; Арслан мирзе. Январь 1553 г. // Там же, с. 70; Касай мирзе. Июнь 1553 г. // Там же, с. 85; Белек-Булат мирзе. Июнь 1553 г. // Там же, с. 86; Арслан мирзе. Июнь 1553 г. // Там же, с. 86; Айсе мирзе. Июнь 1553 г. // Там же, с. 87; Атай мирзе. Июнь 1553 г. // Там же, с. 88; Исмаил мирзе. 27 июля 1553 г. // Там же, с. 81; Шигалею царю. 1 января 1554 г. // Там же, с. 145; Юсуфу князю. Январь 1554 г. // Там же, с. 126; Юнус мирзе. Январь 1554 г. // Там же, с. 131; Али мирзе. Январь 1554 г. // Там же, с. 135; Касай мирзе. Январь 1554 г. // Там же, с. 136, 138; Белек-Булат мирзе. Январь 1554 г. // Там же, с. 140, 142; Айсе мирзе. Январь 1554 г. // Там же, с. 143; английскому королю Эдуарду VI. Февраль 1554 г. // Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553–1593 гг. / Изд. Ю. Толстого. СПб., 1875 (далее – Ю. Толстой), с. 6; Арслан мирзе. Февраль 1555 г. // Прод. ДРВ, ч. 9, с. 179; ногайскому князю Исмаилу. Июнь 1555 г. // Прод. ДРВ, ч. 9, с. 157, 160; Митр. Макарию. 3 июля 1555 г. // СИРИО, т. 59, с. 468; Исмаилу князю. Январь 1556 г. // Прод. ДРВ, ч. 9, с. 212; Би мирзе. Февраль 1556 г. // Там же, с. 201; Магмет мирзе. Февраль 1556 г. // Там же, с. 203; Юваш мирзе. Февраль 1556 г. // Там же, с. 206; Исмаилу князю. Июль 1556 г. // Там же, с. 226; Магмет мирзе. Июль 1556 г. // Там же, с. 230; Арслан мирзе. Июль 1556 г. // Там же, с. 233; Ак мирзе. Июль 1556 г. // Там же, с. 234; Тахтамышу царевичу (салтану). 25 июля 1556 г. // Там же, с. 236; шведскому королю Густаву I Вазе. Август 1556 г. // СИРИО. СПб., 1910, т. 129, с. 14; Сигизмунду II Августу. Октябрь 1556 г. (в тексте – 7063, т. е. 1554 г.) // СИРИО, т. 59, с. 535; Белек-Булат мирзе. Январь 1557 г. // Прод. ДР, ч. 9, с. 253; Айсе мирзе. Январь – февраль 1557 г. // Там же, с. 255; Казе мирзе. Февраль 1557 г. // Там же, с. 256; Исмаилу князю. Август 1557 г. // Там же, с. 288, 292; Кутум мирзе. Август 1557 г. // Там же, с. 293; Исмаилу князю. 21 января 1558 г. // Там же, с. 306; Белек-Булат мирзе. Январь 1558 г. // Там же, с. 310; Айсе мирзе. Январь 1558 г. // Там же, с. 311; Магмет мирзе. Январь 1558 г. // Там же, с. 312; Исмаилу князю. Январь 1558 г. // Там же, с. 314; Белек-Булат мирзе. Март 1558 г. // Прод. ДРВ. СПб., 1795, ч. 10. с. 6; Айсе мирзе и Магмет мирзе. Март 1558 г. // Там же, с. 7; в Александрию к Папе и патриарху Иоакиму. Сентябрь 1558 г. // Православный Палестинский сборник. СПб., 1887, т. 6, вып. 3, с. 1; Исмаилу князю. Октябрь 1558 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 34; Густаву I Вазе. 24 октября 1558 г. // СИРИО, т. 129, с. 60; Исмаилу князю. Апрель 1559 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 42; Сигизмунду II Августу. Май 1559 г. // СИРИО, т. 59, с. 581; Густаву I Вазе. Июнь 1559 г. // СИРИО, т. 129, с. 65; Асан мирзе, Тиналей мирзе, Козелей мирзе и Салтанга мирзе. Июль 1559 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 48; Исмаилу князю. Сентябрь 1559 г. // Там же, с. 56; Сигизмунду II Августу. Декабрь 1559 г. // СИРИО, т. 59, с. 597; Густаву I Вазе. Январь 1560 г. // СИРИО, т. 129, с. 70; Тиналей мирзе. Март 1560 г. // Прод. ДРВ, с. 10, с. 85; Урус мирзе. Март 1560 г. // Там же, с. 83; Сигизмунду II Августу. Апрель 1560 г. // СИРИО, т. 59, с. 608; Исмаилу князю. Июнь 1560 // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 98; Магмет мирзе. Июнь 1560 г. // Там же, с. 109; Густаву I Вазе. Июль 1560 г. // СИРИО, т. 129, с. 79; Исмаилу князю. 25 октября 1560 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 141; шведскому королю Эрику XIV. 27 февраля 1561 г. // СИРИО, т. 129, с. 81; Исмаилу князю. Апрель 1561 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 146; Магмет мирзе. Апрель 1561 г. // Там же, с. 149; Урус мирзе. Апрель 1561 г. // Там же, с. 150; Ислам Газы мирзе. Апрель 1561 г. // Там же, с. 150; Казе мирзе, Апрель 1561 г. // Там же, с. 151; Исмаилу князю. Август 1561 г. (без даты и без окончания) // Там же, с. 164; Сигизмунду II Августу. Апрель 1562 г. // СИРИО, СПб., 1892, т. 71, с. 55; Исмаилу князю. Апрель 1562 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 191; Магмет мирзе. Апрель 1562 г. // Там же, с. 196; Урус мирзе. Апрель 1562 г. // Там же, с. 198; Тинахмат мирзе. Апрель 1562 г. // Там же, с. 199; Астраханскому воеводе кн. Ф. Сысееву и др. 22 апреля 1562 г. // Там же, с. 201; литовскому гетману Г. А. Ходкевичу от имени юрьевского воеводы И. П. Челяднина-Федорова. Октябрь 1562 г. // СИРИО, т. 71, с. 73; боярам И. П. Челяднину-Федорову и др. 19 октября 1562 г. // Там же, с. 79; Исмаилу князю. Октябрь 1562 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 233; Тинахмат мирзе. Октябрь 1562 г. // Там же, с. 242; Урус мирзе. Октябрь 1562 г. // Там же, с. 244; астраханскому воеводе Ф. В. Сысееву и др. 28 октября 1562 г. // Там же, с. 247; Польско-литовской раде от имени бояр И. Д. Бельского, Д. Р. Юрьева-Захарьина и др. 28 ноября 1562 г. // СИРИО, т. 71, с. 102; литовскому гетману Г. А. Ходкевичу от имени И. П. Челяднина-Федорова. Январь 1563 г. // Там же, с. 117; Польско-литовской раде от имени бояр И. Д. Бельского, И. Ф. Мстиславского и др. 24 февраля 1563 г. // Там же, с. 124; Сигизмунду II Августу. 17 июня 1563 г. // Там же, с. 143; Сигизмунду II Августу. 20 июля 1563 г. // Там же, с. 157; ему же. 10 сентября 1563 г. // Там же, с. 170; Исмаилу князю. Сентябрь 1563 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 307; Сигизмунду II Августу. 29 ноября 1563 г. // СИРИО, т. 71, с. 184; крымскому царю Девлет Гирею. 9 марта 1564 г. // Изв. Таврич. учен. арх. комиссии, № 9, год 4-й / Под редакцией Ф. Пашкова. Симферополь, 1890, с. 35; кн. А. М. Курбскому. 5 июля 1564 г. (I послание) // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подгот. текста Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. Л., 1979, с. 12 (переизд.: ПЛДР, М., 1986, вып. 8, с. 22); Тинехмату князю. Ноябрь 1564 г. // Прод. ДРВ, СПб., 1801, ч. 11, с. 79; Урус мирзе. Ноябрь 1564 г. // Там же, с. 88; Сигизмунду II Августу. 21 ноября 1565 г. // СИРИО, т. 71, с. 315; Тинехмату князю. Февраль 1566 г. // Прод. ДРВ, ч. 11, с. 171; Сигизмунду II Августу. 24 апреля 1566 г. // СИРИО, т. 71, с. 335; Сигизмунду II Августу. 31 января 1567 г. // СИРИО, т. 71, с. 442; английской королеве Елизавете I. 10 апреля 1567 г. // Ю. Толстой, с. 35; Сигизмунду II Августу от имени И. Д. Бельского. 2 июля 1567 г. // Послания Ивана Грозного / Подг. текста Я. С. Лурье и Д. С. Лихачева. М.; Л., АН СССР, 1951 (далее – Послания И. Грозного), с. 241; Сигизмунду II Августу от имени М. И. Воротынского. 15 июля 1567 г. // Там же, с. 257; Сигизмунду II Августу от имени И. Ф. Мстиславского. 5 июля 1567 г. // Там же, с. 249; гетману Г. А. Ходкевичу от имени М. И. Воротынского. 20 июля 1567 г. // Там же, с. 265; Г. А. Ходкевичу от имени И. Д. Бельского. 28 июля 1567 г. // Там же, с. 247; Г. А. Ходкевичу от имени И. Ф. Мстиславского. 31 июля 1567 г. // Там же, с. 255; Сигизмунду II Августу от имени И. П. Федорова. 6 августа 1567 г. // Там же, с. 274; Г. А. Ходкевичу от имени И. П. Федорова. 6 августа 1567 г. // Там же, с. 275; анг. королеве Елизавете. 16 сентября 1567 г. // Ю. Толстой, с. 36; Сигизмунду II Августу. 16 июня 1568 г. // СИРИО, т. 71, с. 568;Сигизмунду II Августу. 12 ноября 1568 г. // Там же, с. 580; ему же, 24 февраля 1569 г. // Там же, с. 587; ему же, 25 марта 1569 г. // Там же, с. 600; королеве Елизавете. 1 апреля 1569 г. // Ю. Толстой, с. 66; ей же. 20 июня 1569 г. // Там же, с. 67; ей же. 20 июня 1569 г. // Там же, с. 68; Сигизмунду II Августу. 20 августа 1569 г. // СИРИО, т. 71, с. 609; турецкому Селим Султану. Ноябрь 1569 г. // ДРВ, СПб., 1789, ч. 12, с. 84; литовским панам Я. Скратошину и др. от им.бояр М. Я. Морозова и др. 26 августа 1570 г. // СИРИО, т. 71, с. 751; королеве Елизавете. 24 октября 1570 г. // Послания И. Грозного, с. 139 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 108); Селим Султану. Март 1571 г. // ДРВ, ч. 12, с. 28, 30; шведскому королю Юхану III. Апрель 1571 г. // СИРИО, т. 129, с. 201; королеве Елизавете. Август 1571 г. // Ю. Толстой, с. 120; кн. М. Ф. Гвоздеву и Салтыковым (о чуме). Октябрь 1571 г. // ТОДРЛ, т. 12, с. 429; Юхану III. Январь 1572 г. // СИРИО, т. 129, с. 221; воеводам полков, ушедших воевать в Швецию. 15 января 1572 г. // Там же, с. 224; кор. Елизавете. Май 1572 г. // Ю. Толстой, с. 146; Юхану III. 11 августа 1572 г. // Послания И. Грозного, с. 144 (переизд. ПЛДР, вып. 8, с. 116); Юхану III. 6 января 1573 г. // Послания И. Грозного, с. 148 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 122); выборгскому наместнику Андрусу Нилишеву от имени бояр И. Тевекелевича и Г. В. Путятина. 20 февраля 1573 г. // СИРИО, т. 129, с. 242; в Колывань к Клаусу Оксу от имени окольничего Д. А. Бутурлина.Февраль 1573 г. // Там же, с. 243; Юхану III. 14 марта 1573 г. // Там же, с. 243; Юхану III. 7 сентября 1573 г. // Там же, с. 251; в Кирилло-Белозерский монастырь. 1573 г. // Послания И. Грозного, с. 162 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 144); Юхану III. 9 августа 1574 г. // СИРИО, т. 129, с. 259; в Орешек к Н. Б. Приимкову-Ростовскому и Г. В. Путятину. 10 августа 1574 г. // Там же, с. 265; королеве Елизавете. 20 августа 1574 г. // Ю. Толстой, с. 148; Василию Грязному.Июнь 1574 г. // Послания И. Грозного, с. 193 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 170); Юхану III. 23 декабря 1574 г. // СИРИО, т. 129, с. 277; шведским послам Клаушу Флемингу и др. от имени бояр В. А. Сицкого-Ярославского, М. В. Колычева и Т. Г. Лихачева. 1 января 1575 г. // Там же, с. 291; Юхану III.Февраль 1575 г. // Там же, с. 299; шведским послам К. Флемингу и др. от имени бояр В. А. Сицкого-Ярославского и др. 12 февраля 1575 г. // Там же, с. 301; в Новгород к В. А. Сицкому и др. 12 февраля 1575 г. // Там же, с. 303; им же. 1 марта 1575 г. // Там же, с. 307; шведским послам К. Флемингу и др. от имени В. А. Сицкого и др. Март 1575 г. // Там же, с. 307; с. 311; В. А. Сицкому-Ярославскому и др. 5 марта 1575 г. // Там же, с. 309; им же в Орешек. 3 мая 1575 г. // Там же, с. 321; шведским послам К. Флемингу и др. от имени В. А. Сицкого и др. 2 мая 1575 г. // Там же, с. 322; Симеону Бекбулатовичу. 30 октября 1575 г. // Послания И. Грозного, с. 195; послам германского императора Максимилиана II Иоганну Кобенцелю и Даниелю Принцу фон Бухау. Декабрь 1575 г. // Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными (далее – ПДС). СПб., 1851, ч. 1, стб. 500; в Литву к панам радам Коруны Польские и Великого кн-ва Литовского. Январь 1576 г. // Там же, стб. 574; эрцгерцогу Карлу Австрийскому. Январь 1576 г. // Там же, стб. 613; датскому королю Фредерику II. Январь 1576 г. // Там же, стб. 617; Юхану III. Июнь 1576 г. // СИРИО, т. 129, с. 348; императору Максимилиану II. Июнь 1576 г. // ПДС, ч. 1, стб. 639; ему же. Ноябрь 1576 г. // Там же, стб. 651; Юхану III. Ноябрь 1576 г. // СИРИО, т. 129, с. 355; турецкому Мурат Султану. Март 1577 г. // ДРВ, ч. 12, с. 26; Юхану III. Июнь 1577 г. // СИРИО, т. 129, с. 357; Александру Полубенскому. 9 июля 1577 г. // Послания И. Грозного, с. 197; Я. Е. Ходкевичу. 12 сентября 1577 г. // Там же, с. 205; Тимохе Тетерину. 12 сентября 1577 г. // Там же, с. 212; Серадскому воеводе Олбрехту Ласскому. Сентябрь 1577 г. // ПДС, ч. 1, стб. 738; датскому королю Фредерику II. Сентябрь 1577 г. // Там же, стб. 741; кн. А. М. Курбскому (II послание). 1577 г. // Переписка И. Грозного с А. Курбским, с. 103 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 78); Тинехмату князю. Март 1578 г. // Прод. ДРВ, ч. 11, с. 272; Урус мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 286; Ак мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 296; Век мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 297; Тинбай мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 299; Ханбай мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 300; Сеид Ахмет мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 303; Кучюк мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 306; Урмагмет мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 308; Хан мирзе. Март 1578 г. – там же, с. 310; Тиналей мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 313; Асанак мирзе. Март 1578 г. // Там же, с. 314; польскому королю Стефану Баторию. 1 октября 1579 г. // АЕ за 1971 г. М., 1972, с. 357–361; ПЛДР, вып. 8, с. 174; германскому императору Рудольфу II. Март 1580 г. // ПДС, ч. 1, стб. 765; ему же. Август 1580 г. // Там же, стб. 785, 795; Папе римскому Григорию XIII. Август 1580 г. // ПДС, СПб., 1871, т. 10. стб. 5; Стефану Баторию. 29 июня 1581 г. // Послания И. Грозного, с. 213 (переизд. – ПЛДР, вып. 8, с. 180); М. В. Мезецкому и др. (о чуме). Август 1581 г. // ТОДРЛ, т. 12, с. 429; новгородскому воеводе И. Ю. Голицыну и виленскому воеводе. 14 сентября 1581 г. // ПДС, т. 10, стб. 242, стб. 244; боярину Н. Р. Юрьеву (о болезни царевича Ивана Ивановича). 12 ноября 1581 г. // Лихачев Н. П. Дело о приезде в Москву Антония Поссевина. СПб., 1903, с. 58; панам радам Миколаю Радивилу и Остафью Волову от им.послов Д. П. Елецкого и Р. В. Олферьева. Ноябрь 1581 г. // Успенский Ф. И. Переговоры о мире между Москвой и Польшей в 1581–1582 гг. Одесса, 1887, с. 29; послу Григория XIII А. Поссевину от им.кн. И. Ю. Голицына. Ноябрь 1581 г. // Там же, с. 30; новгородскому архиепископу Александру, 5 ноября 1581 г. // Там же, с. 31; послам Д. П. Елецкому и др. 18 ноября 1581 г. // Там же, с. 36; императору Рудольфу II. Март 1582 г. // ПДС, ч. 1, стб. 842; Папе Григорию XIII. Март 1582 г. – ПДС, т. 10, стб. 351; (проезжая) для послов к Григорию XIII Я. Молвянинова и Т. Васильева. Март 1582 г. // Там же, стб. 355; эрцгерцогу Карлу Австрийскому. Март 1582 г. // Там же, стб. 357; сыну Максимилиана II австрийскому «арцыкнязю» Эрнсту. Март 1582 г. // Там же, стб. 360; венецианскому дожу Н. Земонту. Март 1582 г. // Там же, стб. 363; смоленским воеводам и епископу Сильвестру. 14 марта 1582 г. // Там же, стб. 384; королеве Елизавете. Май 1582 г. // Ю. Толстой, с. 189; ей же. Июль 1582 г. // СИРИО, т. 38. СПб., 1883, с. 9; послам в Англию Ф. А. Писемскому и Н. Ховралеву. 13 июля 1582 г. // Там же, с. 11: Стефану Баторию. Июль 1583 г. // ДРВ, ч. 12, с. 134; То же // Там же, с. 152.
Опубликованные наказные памяти и речи Ивана IV для бояр и послов: для послов М. Я. и П. В. Морозовых и И. М. Карачарова-Бакаки – Сигизмунду II Августу. Июль 1549 г. // СИРИО. СПб., 1887, т. 59, с. 309; для посла Я. А. Остафьева – Сигизмунду II Августу. Декабрь 1550 г. // с. 342; для бояр В. М. Юрьева, И. М. Воронцова, Ф. И. Сукина и др. – к послам Сигизмунда II Августа С. С. Довойна, О. Б. Воловичу и П. М. Семешка. 27 августа 1553 г. // с. 390; для бояр В. М. Юрьева, И. М. Воронцова и др. – к послам Сигизмунда II Августа С. С. Довойна и др. Сентябрь 1553 г. (список ответа) // Там же, с. 415; для посла М. И. Бровцына – к Исмаил мирзе. Январь 1554 г. // Прод. ДРВ, СПб., 1793, ч. 9, с. 119; для послов В. М. Юрьева, Ф. И. Сукина и И. Бухарина – к Сигизмунду II Августу. Январь 1554 г. // СИРИО, т. 59, с. 421; для посла Ф. В. Вокшерина – к Сигизмунду II Августу. Сентябрь 1554 г. // Там же, с. 447; для И. М. Висковатого и М. И. Бровцына – к литовскому посланнику Ю. В. Тишкевичу. Февраль 1555 г. // Там же, с. 463; для бояр М. Я. Морозова, И. М. Воронцова и др. – к литовским послам С. Ф. Збаражскому, Я. Шимковичу и В. Миколаевичу. 30 января 1556 г. // Там же, с. 496; для послов И. М. Воронцова, Ф. И. Сукина и Б. А. Щекина – к Сигизмунду II Августу. Май 1556 г. // Там же, с. 517; для дьяка И. М. Висковатого – к гонцу Густава I Вазы К. И. Иогансену (часть речей произнесена лично царем). 9 августа 1556 г. // СИРИО, СПб., 1910, т. 129, с. 13; для А. Ф. Адашева и И. М. Висковатого – к послам Густава I Вазы кн. С. Эриксону, архиепископу Лаврентию Петри и др. 9 марта 1557 г. // Там же, с. 29; для дьяка И. В. Безсонова – к ним же. 25 марта 1557 г. // Там же, с. 44; краткая речь Ивана IV к боярам об отношениях с Сигизмундом II Августом. Февраль 1558 г. // СИРИО, т. 59, с. 538; для посла Р. В. Олферьева – к Сигизмунду II Августу. Февраль 1558 г. // СИРИО, т. 59, с. 540; для посла Е. Д. Малцова – к Исмаилу князю. Март 1558 г. // Прод. ДРВ, СПб., 1795, ч. 10, с. 1; для А. Ф. Адашева и И. М. Висковатого – к послам Сигизмунда II Августа Я. Ю. Волчеку и Л. Гарабурде. 24 июня 1558 г. // СИРИО, т. 59, с. 557; для А. Ф. Адашева, Ф. И. Сукина и И. М. Висковатого – к послам Сигизмунда II Августа В. Тишкевичу, М. Пошушвинскому и Я. Гайке. 8–10 марта 1559 г. // СИРИО, т. 59, с. 570; То же. 16 марта 1559 г. // Там же, с. 579; для посла Р. М. Пивова – к Сигизмунду II Августу. Май 1559 г. // Там же, с. 581; для посла П. Г. Совина – к Исмаилу князю. Апрель 1560 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 75; для посла к Сигизмунду II Августу Н. С. Сущеву (речи говорить запрещено). Апрель – июль 1560 г. // СИРИО, т. 59, с. 611; для послов Ф. И. Сукина и Г. Ф. Шапкина – к Сигизмунду II Августу. Август 1560 г. // СИРИО. СПб., 1892, т. 71, с. 2; для М. И. Воротынского, В. М. Юрьева, Ф. И. Сукина и др. – к послам Сигизмунда II Августа Я. Шимковичу, Я. Гайке и др. 11 февраля 1561 г. // Там же, с. 34; То же. 16 февраля 1561 г. // Там же, с. 41; для А. Д. Плещеева и И. М. Висковатого – к послам шведского короля Эрика XIV Нилсу Круму, Ирику Фалку и др. 26 июля 1561 г. // СИРИО, т. 129, с. 89; для дьяка И. Т. Клобукова – к послам Эрика XIV Н. Круму и др. Август 1561 г. // Там же, с. 102; собственные речи Ивана IV к ногайским послам Исенбаку, Иштереку Байтерекову и др. 5 октября 1562 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 215, 218; для посла М. К. Приклонского – к Исмаилу князю. Пер. пол. 1563 г. (даты не указаны). //Там же, с. 275, 278; для посла И. В. Безсонова – к Тинахмат мирзе. Пер. пол. 1563 г. (даты не указаны) // Там же, с. 290, 294; для посла М. И. Шишелева – к Урус мирзе. Пер. пол. 1563 г. (даты не указаны) // Там же, с. 294, 298; для посла Д. Д. Непейцына – к Тиналей мирзе. Пер. пол. 1563 г. (даты не указаны) // Там же, с. 298; для посла А. Ф. Клобукова – к Сигизмунду II Августу. Июль 1563 г. // СИРИО, т. 71, с. 152; собств. речи Ивана IV к послу Урус мирзы Сосмаку и послу Исмаила князя Тягрибердею. 13 сентября 1563 г. // Прод. ДРВ, ч. 10, с. 302, 303; для М. А. Безнина и М. Ф. Совина – к послу Сигизмунда II Августа А. И. Хоружему. 17 ноября 1563 г. // СИРИО, т. 71, с. 177; для Г. Ростопчина, Г. И. Нагого, Р. В. Олферьева и др. – к послам Сигизмунда II Августа Г. А. Ходкевичу, Г. Воловичу и М. Гарабурде. 21 ноября и 4 декабря 1563 г. // Там же, с. 190, 192; для В. М. Юрьева, А. Д. Басманова, И. М. Висковатого и др. – к послам Сигизмунда II Августа Г. А. Ходкевичу и др. 11 декабря 1563 г. // Там же, с. 198: То же, 21 декабря 1563 г. (только переговоры) // Там же, с. 283; собств. речи Ивана IV к послам Сигизмунда II Августа Г. А. Ходкевичу и др. 28 декабря 1563 г. // Там же, с. 288; для послов М. Т. Петрова и др. – к Тинехмату князю. Май 1564 г. // Прод. ДРВ, СПб., 1801, ч. 11, с. 59; для послов В. П. Федчищева и др. – к Урус мирзе. Май 1564 г. // Там же, с. 67; для посла М. Ф. Сунбулова – к Тинехмату князю. Май – июнь 1565 г. // Там же, с. 138, 140, 147; для посла И. Т. Чудинова – к Урус мирзе. Май – июнь 1565 г. // Там же, с. 152; для посла И. С. Малцова – к Тинбай мирзе. Май – июнь 1565 г. // Там же, с. 154; для посла В. Желтинского – к Сигизмунду II Августу. 21 ноября 1565 г. // СИРИО, т. 71, с. 319; «ответный список» (речи) к послам Сигизмунда II Августа Г. А. Ходкевичу и др. 9 июня 1566 г. // Там же, с. 354; для послов Ф. И. Умнаго-Колычева и др. к Сигизмунду II Августу. Февраль 1567 г. // Там же, с. 451; «поручение» послу анг. королевы Антону Дженкинсону. Ноябрь 1567 г. // Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею / Изд. Ю. Толстого. СПб., 1875, с. 36: для послов P. M. Воронцова и др. – к Эрику XIV и его приближенным. 11 июля 1568 г. // Путешествия русских послов XVI–XVII вв.: Статейные списки. М.; Л., 1954, с. 40; для М. Морозова и др. – к послам Сигизмунда II Августа Я. Скратошину и др. 10 мая 1570 г. (часть речей произнесена лично Иваном IV) // СИРИО, т. 71, с. 643, 677; «ответ государев» протестантскому проповеднику Яну Роките. Май 1570 г. // Древнерусские полемические сочинения против протестантов // ЧОИДР. М., 1878, кн. 2, вып. 1 (переизд.: Tsar Ivan IV’s Poply to Rokita / Ed. by V.Tumins, 1971); для И. М. Висковатого и А. Васильева – к шведским послам Павлу епископу Абовскому и Матвею Скуберту. 1 июня 1570 г. // СИРИО, т. 129, с. 183, 185; для посла И. М. Канбарова – к Сигизмунду II Августу. 16 января 1571 г. // СИРИО, т. 71, с. 764; «повеление» (о договоре) шведским послам Павлу еписк. Абовскому и М. Скуберту. 4 января 1572 г. // СИРИО, т. 129, с. 216; собств. речи Ивана IV к шведским послам. 7 января 1572 г. // Там же, с. 221; личные переговоры Ивана IV с английским послом Антоном Дженкинсоном (в Александровой слободе). 23 марта 1572 г. // Ю. Толстой, с. 134; То же (в Старице). 13 мая 1572 г. – там же, с. 143; для посла В. А. Чихачева – к шведскому королю Юхану III. Март 1572 г. // СИРИО, т. 129, с. 244; для посла В. В. Пивова – к Юхану III. Нач. сентября 1573 г. // Там же.с. 253; для послов В. А. Сицкого-Ярославского, М. В. Колычева и Т. Г. Лихачева – к шведским послам Кла

Источник: Словарь книжников и книжности Древней Руси. 1987

ИВАН IV (Иоанн) ВАСИЛЬЕВИЧ ГРОЗНЫЙ
25.08. 1530 - 18.03.1584), великий князь с 1533, русский царь (1547).
Эпоха его царствования как бы венчает собой период становления русского религиозного самосознания. Именно к этому времени окончательно сложились и оформились взгляды русского народа на самое себя, на свою роль в истории, на цель и смысл существования, на государственные формы народного бытия.
Царствование Иоанна IV протекало бурно. Со всей возможной выразительностью оно обнажило особенность русской истории, состоящую в том, что ее ход имеет в основе не "баланс интересов" различных сословий, классов, групп, а понимание общего дела, всенародного служения Богу, религиозного долга.
Началось царствование смутой. Будущий "грозный царь" вступил на престол после смерти отца Василия III Ивановича трех лет от роду. Реальной властительницей Руси стала его мать - Елена Глинская, "чужеземка литовского, ненавистного рода", по словам Н.М. Карамзина. Ее недолгое (четыре года) правление было ознаменовано развратом и жестокостью не столько личными, сколько проистекавшими из нравов и интриг ближних бояр - бывших удельных князей и их приближенных.
По старой удельной привычке каждый из них "тянул на себя", ставя личные интересы власти и выгоды выше общенародных и государственных нужд. Численно эта беспринципная прослойка была ничтожна, но после смерти Елены, лишившись последнего сдерживающего начала, ее представители учинили между собой в борьбе за власть погром, совершенно расстроивший управление страной. Разделившись на партии князей Шуйских и Бельских, бояре, по словам В.О. Ключевского, "повели ожесточенные усобицы друг с другом из личных фамильных счетов, а не за какой-нибудь государственный порядок".
В 1547 сгорела Москва. Пожар и последовавший за ним всенародный мятеж потрясли юного Иоанна. В бедствиях, обрушившихся на Россию, он увидел мановение десницы Божией, карающей страну и народ за его, царя, грехи и неисправности. Пожар почти совпал по времени с венчанием Иоанна на царство, которое впервые тогда было соединено с Таинством Миропомазания. Церковное Таинство Миропомазания открыло юному монарху глубину мистической связи царя с народом и связанную с этим величину его религиозной ответственности. Иоанн осознал себя "игуменом всея Руси". И это осознание с того момента руководило всеми его личными поступками и государственными начинаниями до самой кончины.
Приняв на себя груз ответственности за народ и державу, юный царь с ревностью приступил к делам государственного, общественного и церковного устроения. Послушаем Карамзина: "Мятежное господство бояр рушилось совершенно, уступив место единовластию царскому, чуждому тиранства и прихотей. Чтобы торжественным действием веры утвердить благословенную перемену в правлении и в своем сердце, государь на несколько дней уединился для поста и молитвы; созвал святителей, умиленно каялся в грехах и, разрешенный, успокоенный ими в совести, причастился Святых Тайн. Юное, пылкое сердце его хотело открыть себя перед лицом России: он велел, чтобы из всех городов прислали в Москву людей избранных, всякого чина или состояния, для важного дела государственного. Они собралися - и в день воскресный, после обедни, царь вышел из Кремля с духовенством, с крестами, с боярами, с дружиною воинскою на лобное место, где народ стоял в глубоком молчании. Отслужили молебен. Иоанн обратился к митрополиту и сказал: "Святой владыко! Знаю усердие твое ко благу и любовь к Отечеству: будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери, а вельможи не радели обо мне: хотели быть самовластными, моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ - и никто не претил им. В жалком детстве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных, и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали, что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда небесного!"
Тут государь поклонился на все стороны и продолжал: "Люди Божий и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет, оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник".
В сей великий день, когда Россия в лице своих поверенных присутствовала на лобном месте, с благоговением внимая искреннему обету юного венценосца жить для ее счастья, Иоанн в восторге великодушия объявил искреннее прощение виновным боярам; хотел, чтобы митрополит и святители также их простили именем Судии Небесного; хотел, чтобы все россияне братски обнялись между собою, чтобы все жалобы и тяжбы прекратились миром до назначенного им срока".
Повелением царским был составлен и введен в действие новый Судебник. С целью всероссийского прославления многочисленных местночтимых святых и упорядочения жизни Церкви Иоанн созвал подряд несколько церковных Соборов, к которым самолично составил список вопросов, требовавших Соборного решения. В делах царя ближайшее участие принимали его любимцы - иерей Сильвестр и Алексей Адашев, ставшие во главе "Избранной Рады" - узкого круга царских советников, определявших основы внутренней и внешней политики.
В 1552 успешно закончился "крестовый" поход против казанских татар. Были освобождены многие тысячи христианских пленников, взята Казань, обеспечена безопасность восточных рубежей. "Радуйся, благочестивый Самодержец, - прислал гонца Иоанну кн. Михаил Воротынский, - Казань наша, царь ее в твоих руках; народ истреблен, кои в плену; несметные богатства собраны. Что прикажешь?" - "Славить Всевышнего", - ответил Иоанн. Тогда же он обрел прозвище "Грозный" - то есть страшный для иноверцев, врагов и ненавистников России. "Не мочно царю без грозы быти, - писал современный автор. - Как конь под царем без узды, тако и царство без грозы".
Счастливое течение событий прервалось в 1553 тяжкой болезнью молодого царя. Но страшнее телесного недуга оказываются душевные раны, нанесенные теми, кому он верил во всем как себе. У изголовья умирающего Иоанна бояре спорят между собою, деля власть, не стесняясь тем, что законный царь еще жив. Наперсники царские - Сильвестр и Адашев - из страха ли, или по зависти отказываются присягать законному наследнику, малолетнему царевичу Дмитрию. В качестве кандидатуры на престол называется двоюродный брат царя - кн. Владимир Андреевич.
Россия оказывается на грани нового междоусобного кровопролития. "В каком волнении была душа Иоанна, когда он на пороге смерти видел непослушание, строптивость в безмолвных дотоле подданных, в усердных любимцах, когда он, государь самовластный и венчанный славою, должен был смиренно молить тех, которые еще оставались ему верными, чтобы они охраняли семейство его, хотя бы в изгнании", - говорит церковный историк М.В. Толстой. И все же - "Иоанн перенес ужас этих минут, выздоровел и встал с одра... исполненный милости ко всем боярам". Царь всех простил! Царь не помнил зла. Царь посчитал месть чувством, недостойным христианина и монарха.
Выздоровление Иоанна, казалось, вернуло силы всей России. В 1556 русское войско взяло Астрахань, окончательно разрушив надежды татар на восстановление их государственной и военной мощи на Востоке. Взоры царя обратились на Запад. Обеспечив мир на восточной границе, он решил вернуть на Западе древние славянские земли, лишив Ватикан плацдарма для военной и духовной агрессии против Руси. Но здесь его поджидало новое разочарование. Измена приближенных во время болезни, как оказалось, вовсе не была досадной случайностью, грехопадением, искупленным искренним раскаянием и переменой в жизни.
"Избранная Рада" воспротивилась планам царя. Вопреки здравому смыслу, она настаивала на продолжении войны против татар - на этот раз в Крыму, не желая понимать, что само географическое положение Крыма делало его в те времена неприступной для русских полков крепостью. Сильвестр и Адашев надеялись настоять на своем, но царь на сей раз проявил характер. Он порвал с "Избранной Радой", отправив Адашева в действующую армию, а Сильвестра - в Кирилло-Белозерский монастырь, и начал войну на Западе, получившую впоследствии название Ливонской. Вот как рисует Карамзин портрет Иоанна того времени:
"И россияне современные, и чужеземцы, бывшие тогда в Москве, изображают сего юного, тридцатилетнего венценосца как пример монархов благочестивых, мудрых, ревностных ко славе и счастию государства. Так изъясняются первые: "Обычай Иоанна есть соблюдать себя чистым пред Богом. И в храме, и в молитве уединенной, и в совете боярском, и среди народа у него одно чувство: "Да властвую, как Всевышний указал властвовать своим истинным Помазанникам!" Суд нелицемерный, безопасность каждого и общая, целость порученных ему государств, торжество веры, свобода христиан есть всегдашняя дума его.
Обремененный делами, он не знает иных утех, кроме совести мирной, кроме удовольствия исполнять свою обязанность; не хочет обыкновенных прохлад царских. Ласковый к вельможам и народу, любя, награждая всех по достоинству, щедростию искореняя бедность, а зло - примером добра, сей Богом урожденный царь желает в день Страшного суда услышать глас милости: "Ты еси царь правды!" И ответствовать с умилением: "Се аз и люди яже дал ми еси Ты!"
Не менее хвалят его и наблюдатели иноземные, англичане, приезжавшие в Россию для торговли. "Иоанн, - пишут они, - затмил своих предков и могуществом, и добродетелью; имеет многих врагов и смиряет их. Литва, Польша, Швеция, Дания, Ливония, Крым, Ногаи ужасаются русского имени. В отношении к подданным он удивительно снисходителен, приветлив, любит разговаривать с ними, часто дает им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным; скажет боярину: "Иди!" - и боярин бежит; изъявит досаду вельможе - и вельможа в отчаянии, скрывается, тоскует в уединении, отпускает волосы в знак горести, пока царь не объявит ему прощения.
Одним словом, нет народа в Европе, более россиян преданного своему государю, коего они равно и страшатся, и любят. Непрестанно готовый слушать жалобы и помогать, Иоанн во все входит, все решит, не скучает делами и не веселится ни звериною ловлей, ни музыкою, занимаясь единственно двумя мыслями: как служить Богу и как истреблять врагов России!"
С высылкой предводителей боярской партии интриги не прекратились. В 1560 при странных обстоятельствах умерла супруга Иоанна - кроткая и нищелюбивая Анастасия. Возникли серьезные опасения, что царицу отравили, боясь ее влияния на царя, приписывая этому влиянию неблагоприятное (для бывших царских любимцев) развитие событий. Кроме того, смерть царицы должна была, по замыслу отравителей, положить конец и высокому положению при дворе ее братьев, в которых видели опасных конкурентов в борьбе за власть.
Произведенное дознание показало, что нити заговора тянутся к опальным вельможам - Адашеву и Сильвестру. И снова Иоанн, вопреки очевидности, пощадил жизнь заговорщиков. Царь ограничился ссылкой Сильвестра и Адашева, не тронув более никого из их приверженцев. Надеясь разбудить совесть, он лишь потребовал от "всех бояр и знатных людей" клятвы быть верными государю и впредь не измышлять измен. Все присягнули. И что же? Кн. Дмитрий Вишневецкий, воевода юга России, бросил ратников и перебежал к Сигизмунду, врагу Иоанна. Не ужившись с литовцами, переметнулся в Молдавию, вмешался там по привычке в интриги вокруг молдавского господаря Стефана, был схвачен и отправлен в Стамбул, где султан казнил его как смутьяна и бунтовщика.
В 1564 доверенный друг Иоанна, кн. Андрей Курбский, наместник царя в Дерпте, тайно, ночью, оставив жену и девятилетнего сына, ушел к литовцам. Мало того что он изменил царю, - Курбский предал родину, став во главе литовских отрядов в войне с собственным народом. Подлость всегда ищет оправдания, стараясь изобразить себя стороной пострадавшей, и князь Курбский не постеснялся написать царю письмо, оправдывая свою измену "смятением горести сердечной" и обвиняя Иоанна в "мучительстве".
Царь ответил изменнику так: "Во имя Бога Всемогущего, Того, Кем живем и движемся, Кем цари царствуют и сильные глаголют, смиренный христианский ответ бывшему российскому боярину, нашему советнику и воеводе, князю Андрею Михайловичу Курбскому... Почто, несчастный, губишь душу изменою, спасая бренное тело бегством? Я читал и разумел твое послание. Яд аспида в устах изменника - слова его подобны стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы к врагу нашему, если бы не излишно миловали вас, недостойных... Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим "сильных во Израиле"; их кровью не обагряем церквей Божиих; сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников - и где же щадят их?.. Имею нужду в милости Божией, Пречистыя Девы Марии и святых угодников: наставления человеческого не требую. Хвала Всевышнему: Россия благоденствует... Угрожаешь мне судом Христовым на том свете: а разве в сем мире нет власти Божией? Вот ересь манихейская! Вы думаете, что Господь царствует только на небесах, диавол - во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! Везде Господня держава, и в сей, и в будущей жизни!.. Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что и последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с прощением, а не со злобою".
"Обласканный Сигизмундом", Курбский, по словам Карамзина, "предал ему свою честь и душу, советовал, как губить Россию, убеждал его действовать смелее, не жалеть казны, чтобы возбудить против нас хана, - и скоро услышали в Москве, что 70 000 литовцев, ляхов, прусских немцев, венгров, волохов с изменником Курбским идут к Полоцку; что Дивлет-Гирей с 60 000 хищников вступил в Рязанскую область".
Терпеть далее такое положение вещей было нельзя. Оно грозило не царю - под угрозой оказывалось существование России. После долгих и мучительных колебаний Иоанн Грозный принял единственно возможное для христианина решение: вынести дело на всенародный суд. Царь прекрасно понимал, что заставить человека нести "Божие тягло" силой - нельзя. Можно добиться внешней покорности, но принять на себя "послушание", осмысленное как религиозный долг, человек должен добровольно. Народ русский должен был решить сам: желает ли он быть народом-богоносцем, хранителем Истины и жизни Православия - или отказывается от этого служения. Согласен ли народ нести все тяготы, искушения и соблазны, грозящие ему на этом пути, по слову Писания: "Чадо, аще приступавши работати Господеви Богу, уготови душу твою во искушение; управи сердце твое и потерпи" (Сир. 2:1-2)? И русский народ ответил царю: "Да!"
В начале зимы 1564 Иоанн Васильевич покинул Москву в сопровождении верных ему ближних бояр, дворян и приказных людей "выбором изо всех городов" с женами и детьми. "Третьего декабря рано явилось на Кремлевской площади множество саней, - рассказывает Карамзин. - В них сносили из дворца золото и серебро, святые иконы, кресты... Духовенство, бояре ждали государя в церкви Успения, он пришел и велел митрополиту служить обедню, молился с усердием, принял благословение... милостиво дал целовать руку свою боярам, чиновникам, купцам: сел в сани с царицею, с двумя сыновьями" - и уехал из Москвы.
Поездив по окрестным монастырям, побывав у Троицы, царь к Рождеству остановился в Александровской слободе, в 112 верстах от Москвы. Народ ждал, чтобы Иоанн объяснил свое странное поведение. Царь не заставил себя ждать долго.
3 января 1565 в Москву прискакал гонец Константин Поливанов. Он вез две царские грамоты. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию, Грозный описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, сетовал на невозможность в таких условиях нести служение царя и заключал, что "не хотя многих изменных дел терпети, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь". В другой грамоте, адресованной московскому простонародью, купцам, всем тяглым людям и всенародно читанной на площади, Иоанн объявлял, чтобы русские люди сомнения не держали - царской опалы и гнева на них нет.
Царь не отрекался от престола, сознавая ответственность за народ и за страну. Он как бы спрашивал: "Желаете ли над собой меня, Русского Православного Царя, Помазанника Бoжия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? Готовы подклониться под "иго и бремя" Богоустановленной власти, сослужить со мною, отринув личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые счеты?" Воистину это был один из наиболее драматических моментов русской истории. "Все замерло, - говорит Ключевский, - столица мгновенно прервала свои обычные занятия: лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли". Странное на первый взгляд поведение царя на самом деле было глубоко русским, обращалось к издавна сложившимся отношениям народа и власти.
Когда первое оцепенение москвичей прошло, столица буквально взорвалась народными сходками:
"Государь нас оставил, - вопил народ. - Мы гибнем. Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменниками? Как могут быть овцы без пастыря?" Духовенство, бояре, сановники, приказные люди, проливая слезы, требовали от митрополита, чтобы он умилостивил Иоанна, никого не жалея и ничего не страшася. Все говорили ему одно: "Пусть царь казнит своих лиходеев: в животе и смерти воля его; но царство да не останется без главы! Он наш владыка, Богом данный: иного не ведаем. Мы все с своими головами едем за тобой бить челом и плакаться".
То же говорили купцы и мещане, прибавляя: "Пусть царь укажет нам своих изменников: мы сами истребим их!" Митрополит хотел немедленно ехать к царю; но в общем совете положили, чтобы архипастырь остался блюсти столицу, которая была в неописуемом смятении.
Все дела пресеклись: суды, приказы, лавки, караульни опустели. Избрали главными послами святителя Новгородского Пимена и Чудовского архимандрита Левкия; но за ними отправились и все другие епископы: Никандр Ростовский, Елевферий Суздальский, Филофей Рязанский, Матфей Крутицкий, архимандриты: Троицкий, Симоновский, Спасский, Андрониковский; за духовенством - вельможи, князья Иван Дмитриевич Бельский, Иван Федорович Мстиславский, все бояре, окольничие, дворяне и приказные люди прямо из палат митрополитовых, не заехав к себе в домы; также и многие гости, купцы, мещане, чтобы ударить челом государю и плакаться".
Народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное согласие "сослужить" с царем в деле Божием - для созидания России как "Дома Пресвятой Богородицы", как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви. Царь понял это, 2 февраля торжественно вернулся в Москву и приступил к обустройству страны.
Первым его шагом на этом пути стало учреждение опричнины. Само слово "опричнина" вошло в употребление задолго до Ивана Грозного. Так назывался остаток поместья, достаточный для пропитания вдовы и сирот павшего в бою или умершего на службе воина. Поместье, жаловавшееся великим князем за службу, отходило в казну, опричь (кроме) этого небольшого участка.
Иоанн Грозный назвал опричниной города, земли и даже улицы в Москве, которые должны были быть изъяты из привычной схемы административного управления и переходили под личное и безусловное управление царя, обеспечивая материально "опричников" - корпус царских единомышленников, его сослуживцев в деле созидания такой формы государственного устройства, которая наиболее соответствует его религиозному призванию. Есть свидетельства, что состав опричных земель менялся - часть их со временем возвращалась в "земщину" (то есть к обычным формам управления), из которой, в свою очередь, к "опричнине" присоединялись новые территории и города. Таким образом, возможно, что через сито опричнины со временем должна была пройти вся Россия.
Опричнина стала в руках царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад, отделял добрые семена русской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга.
Даже внешний вид Александровской слободы, ставшей как бы сердцем суровой брани за душу России, свидетельствовал о напряженности и полноте религиозного чувства ее обитателей. В ней все было строено по типу иноческой обители - палаты, кельи, великолепная крестовая церковь (каждый ее кирпич был запечатлен знамением Честнаго и Животворящего Креста Господня). Ревностно и неукоснительно исполнял царь со своими опричниками весь строгий устав церковный.
Как некогда богатырство, опричное служение стало формой церковного послушания - борьбы за воцерковление всей русской жизни, без остатка, до конца. Ни знатности, ни богатства не требовал царь от опричников, требовал лишь верности, говоря: "Ино по грехом моим учинилось, что наши князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды".
Проворный народный ум изобрел и достойный символ ревностного служения опричников: "они ездили всегда с собачьими головами и метлами, привязанными к седлам, - пишет Карамзин, - в ознаменование того, что грызут лиходеев царских и метут Россию".
Когда в 1565 в Александровской слободе царь принял решение силой выжечь крамолу в России, это решение далось ему страшным напряжением воли. Вот портрет царя, каким его знали до этого знаменательного дня: Иоанн был "велик ростом, строен, имел высокие плечи, крепкие мышцы, широкую грудь, прекрасные волосы, длинный ус, нос римский, глаза небольшие, серые, но светлые, проницательные, исполненные огня, и лицо приятное".
Когда же царь вернулся в Москву и, созвав духовенство, бояр, знатнейших чиновников, вышел к ним объявить об опричнине, многие не узнали его. Иоанн постарел, осунулся, казался утомленным, даже больным. Веселый прежде взор угас, густая когда-то шевелюра и борода поредели. Царь знал, что ему предстоит, какую ответственность он берет на себя и сколько сил потребуется от него. По подсчетам "советского" историка Р.Г. Скрынникова, жертвами "царского террора" стали три-четыре тысячи человек. С момента учреждения опричнины до смерти царя прошло тридцать лет. 100 казней в год, учитывая уголовных преступников. Судите сами, много это или мало. Притом, что периодическое возникновение "широко разветвленных заговоров" не отрицает ни один уважающий себя историк. Чего стоит хотя бы политическая интрига, во главе которой стоял боярин Федоров. Заговорщики предполагали во время Ливонского похода 1568 окружить царские опричные полки, перебить их, а Грозного выдать польскому королю.
Подвижнический характер имела вся личная жизнь царя. Это ярче всего проявлялось в распорядке Александровской слободы. Шумную и суетную Москву царь не любил, наезжая туда "не на великое время". В Александровской слободе он все устроил так, как хотел, вырвавшись из церемонного и чинного порядка государевой жизни с его обязательным сложным этикетом и неизбежным лицемерием. Слобода, собственно, была монастырем в миру. Несколько сотен ближайших царских опричников составляли его братию, а себя Иоанн называл "игуменом всея Руси". (Царь не раз хотел постричься, и последний раз, после смерти сына в 1581, лишь единодушная мольба приближенных предотвратила осуществление этого намерения).
Опричная "братия" носила монашеские скуфейки и черные подрясники. Жизнь в слободе, как в монастыре, регулировалась общежительным уставом, написанным лично царем. Иоанн сам звонил к заутрене, в церкви пел на клиросе, а после обедни, во время братской трапезы, по древней иноческой традиции читал для назидания Жития святых и святоотеческие поучения о посте, молитве и воздержании.
Учреждение опричнины стало переломным моментом царствования Иоанна IV. Опричные полки сыграли заметную роль в отражении набегов Дивлет-Гирея в 1571 и 1572, двумя годами раньше с помощью опричников были раскрыты и обезврежены заговоры в Новгороде и Пскове, ставившие своей целью отложение от России под власть Литвы и питавшиеся, вероятно, ересью "жидовствующих", которая пережила все гонения.
В 1575, как бы подчеркивая, что он является царем "верных", а остальным "земским" еще надлежит стать таковыми, пройдя через опричное служение, Иоанн IV поставил во главе земской части России крещеного татарина - касимовского царя Семена Бекбулатовича. Каких только предположений не высказывали историки, пытаясь разгадать это "загадочное" поставление! Каких только мотивов не приписывали царю! Перебрали все: политическое коварство, придворную интригу, наконец, просто "прихоть тирана"... Не додумались лишь до самого простого - до того, что Семен Бекбулатович действительно управлял земщиной (как, скажем, делал это князь-кесарь Ромодановский в отсутствие Петра /), пока царь "доводил до ума" устройство опричных областей.
Был в этом "разделении полномочий" и особый мистический смысл. Даруя Семену титул "великого князя всея Руси", а себя именуя московским князем Иваном Васильевым, царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запечатленным в Таинстве Миропомазания. Он утверждал ответственность русского царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий.
Приучая Русь, что она живет под управлением Божиим, а не человеческим, Иоанн как бы говорил всем: "Как кого ни назови - великим ли князем всея Руси или Иванцом Васильевым, а царь, Помазанник Божий, отвечающий за все происходящее здесь - все же я, и никто не в силах это изменить".
Так царствование Грозного царя клонилось к завершению. Неудачи Ливонской войны, лишившие Россию отвоеванных было в Прибалтике земель, компенсировались присоединением бескрайних просторов Сибири в 1579-84. Дело жизни царя было сделано - Россия окончательно и бесповоротно встала на путь служения, очищенная и обновленная опричниной. В Новгороде и Пскове были искоренены рецидивы жидовствования, Церковь обустроена, народ воцерковлен, долг избранничества осознан. В 1584 царь мирно почил, пророчески предсказав свою смерть. В последние часы земной жизни сбылось его давнее желание - митр. Дионисий постриг государя, и уже не Грозный Царь Иоанн, а смиренный инок Иона предстал перед Всевышним Судией, служению которому посвятил он свою бурную и нелегкую жизнь.
Вряд ли можно до конца понять течение русской истории, не разгадав личности Грозного царя. Историки давно сошлись на том, что он был самым даровитым и образованным человеком своего времени. "Муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив", - характеризует Грозного один из современников. "Несмотря на все умозрительные изъяснения, характер Иоанна есть для ума загадка", - сетует Н.М. Карамзин, готовый "усомниться в истине самых достоверных о нем известий". Ключевский пишет о царе: "От природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и немного насмешливый, настоящий великорусский московский ум".
Характеристики можно множить, они будут совпадать или противоречить друг другу, вызывая одно неизменное чувство неудовлетворения, недосказанности, неясности. Высокий дух и "воцерковленное" мироощущение царя оказались не по зубам осуетившимся историкам, плотной завесой тайны окутав внутреннюю жизнь Иоанна IV от нескромных и предвзятых взглядов.
Духовная проказа рационализма, лишая веры, лишает и способности понимать тех, для кого вера есть жизнь. "Еще ли окаменено сердце ваше имате? Очи имуще - не видите, и уши имущи - не слышите" (Мк. 8:17-18), - обличал Господь маловеров. Окаменевшие неверием сердца повлекли за собой слепоту духовную, лишив историков возможности увидеть сквозь туман наветов и клевет настоящего Иоанна, услышать его искренний, полный горячей веры голос.
Как бы предчувствуя это, сетовал Грозный царь, стеная от тягот и искушений своего служения: "Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня. Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел - заплатили мне злом за добро, ненавистью - за любовь".
Мягкий и незлобивый по природе, царь страдал и мучился, вынужденный применять суровые меры. В этом он удивительно напоминает своего венценосного предка - св. блгв. кн. Владимира равноапостольного, отказавшегося было карать преступников, боясь погрешить против христианского милосердия. "Боюсь греха!" - эти слова св. Владимира как нельзя лучше применимы и к Грозному царю. Несмотря на многочисленные свидетельства растущей измены, он из года в год откладывал наказание виновных. Прощал измены себе, пока было возможно. Но считал, что не имеет права простить измены делу Божию, строению Святой Руси, ибо мыслил обязанности Помазанника Божия как блюстителя верности народа своему промыслительному предназначению.
По благочестию в личной жизни с Грозным царем может сравниться, пожалуй, лишь царь Тишайший - Алексей Михайлович, проводивший в храме по пять часов в день и клавший ежедневно от тысячи до полутора тысяч земных поклонов с молитвой Иисусовой.
Известно, сколь трепетно и благоговейно относится Православная Церковь к богослужебным текстам. Сочинители большей их части прославлены ею как святые, свыше принявшие дар к словесному выражению духовных, возвышенных переживаний, сопровождающих человека на пути христианского подвижничества. Стихирами, писанными царем Иоанном Васильевичем, церковь пользовалась на своих богослужениях даже тогда, когда со смерти его минул не один десяток лет.
Полно и ясно раскрывался внутренний мир царя и в его постоянном общении со святыми, преподобными, иноками, юродивыми, странниками. Самая жизнь царя Иоанна началась при непосредственном участии святого мужа - митрополита Иоасафа, который, будучи еще игуменом Свято-Троицкой Сергиевой лавры, крестил будущего государя Российского прямо у раки преподобного Сергия, как бы пророчески знаменуя преемственность дела Иоанна IV по отношению к трудам великого святого. Другой святой митрополит - Макарий - окормлял молодого царя в дни его юности и первой ратной славы. Влияние первосвятителя было велико и благотворно. Митрополит был ученейшим книжником. Своим блестящим образованием Грозный во многом обязан святому Макарию, десятки лет работавшему над огромным трудом, Минеями-Четъями, в которых он задумал собрать все "чтомыя книги, яже в Русской земле обретаются". Мудрый старец не навязывал царю своих взглядов, окормляя его духовно, не стремился к почету, власти и потому сумел сохранить близость с государем, несмотря на все политические бури и дворцовые интриги. "О Боже, как бы счастлива была русская земля, если бы владыки были таковы, как преосвященный Макарий да ты", - писал царь в 1556 Казанскому архиеп. Гурию.
Особенно любил Иоанна и его добродетельную супругу прп. Антоний Сийский, просиявший святостью жизни в тундре далекого Севера. Он приходил в Москву, беседовал с царем и пользовал его своими поучениями до кончины своей в 1556.
Знаменитый московский юродивый Василий Блаженный хаживал к царю, не стеснялся обличать его в рассеянности при молитве, умерял царский гнев ласковым: "Не кипятись, Иванушка". Блаженный умер на руках у царя, предсказав ему, что наследует государство Российское не старший сын Иван, а младший - Феодор. При погребении святого царь сам с ближайшими боярами нес его гроб.
Отдельного упоминания стоит история взаимоотношений царя со святым митр. Филиппом, принявшим кафедру московских святителей в 1566. Царь сам выбрал Филиппа, бывшего тогда Соловецким игуменом. Иоанн знал подвижника с детства, когда он, малолетний царевич, полюбил играть с сыном боярина Степана Ивановича Колычева Федором, будущим митрополитом Московским.
В годы боярских усобиц род Колычевых пострадал за преданность кн. Андрею (дяде царя Иоанна). Один из них был повешен, другой пытан и долго содержался в оковах. Горькая судьба родственников подтолкнула Федора на иноческий путь. Тайно, в одежде простолюдина он бежал из Москвы в Соловецкий монастырь, где принял постриг с именем Филиппа и прошел путь от послушника до настоятеля.
Филипп долго отказывался от сана митрополита, отговариваясь немощью и недостоинством. "Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои, - говорил он. - Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?" Царь все же настоял на своем, и Филипп стал митрополитом. В первое время после его поставления все шло хорошо. Единодушие "священной сугубицы" - царя и митрополита - лишало боярские интриги возможности маневра, достигавшегося в их "лучшие времена" противопоставлением двух центров власти - светского и церковного.
Эту возможность они потеряли во многом благодаря предусмотрительности Грозного и самого митрополита, при поставлении "давшего слово архиепископам и епископам" и царю (как говорится об этом в нарочно составленной грамоте) "в опричнину и царский домовой обиход не вступаться и, по поставлении, из-за опричнины и царского домового обихода митрополии не оставлять". Такой грамотой сама фигура митрополита как бы выносилась за скобки всех дворцовых интриг и, более того, лишала возможности бояр даже требовать его удаления "на покой" под благовидным предлогом "неотмирности" святителя.
25 июля 1566 после литургии в Успенском соборе царь лично вручил новопоставленному митрополиту пастырский посох его святого предтечи - свт. Петра, с умилением выслушал глубоко прочувствованное слово Филиппа об обязанностях служения царского и, пригласив все духовенство и бояр в царские палаты, радушно угощал, празднуя обретение такого помощника. Но единодушие государя и первосвятителя было невыносимо тем, кто в своем высоком положении видел не основание для усиленного служения царю и России, а оправдание тщеславным и сребролюбивым начинаниям.
В июне 1567 были перехвачены письма польского короля Сигизмунда и литовского гетмана Хоткевича к главнейшим боярам с предложением бежать в Литву. Начался розыск виновных, затем последовали казни. Митрополит ходатайствовал о смягчении участи преступников, но политику царя поддержал. "На то ли собрались вы, отцы и братия, чтобы молчать, страшась вымолвить истину? - обличал он пастырей церкви, молчаливо сочувствовавших казненным. - Никакой сан мира сего не избавит нас от мук вечных, если преступим заповедь Христову и забудем наш долг пещись о благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного христианства".
Не скрывал своего сочувствия к митрополиту свт. Герман, архиепископ Казанский. Но нашлись и такие, которым самоотверженная правдивость митрополита перед царем грозила разоблачением и опалой. Среди них выделялись: Пимен - архиепископ Новгородский, мечтавший сам занять кафедру митрополита; Пафнутий - епископ Суздальский и Филофей Рязанский. Душой заговора, направленного на разобщение прп. Филиппа с Иоанном IV, стал государев духовник, благовещенский протопоп Евстафий, боявшийся потерять расположение и доверие царя.
Тактика интриги была проста: лгать царю про митрополита, а святителю клеветать на царя. При этом главным было не допустить, чтобы недоразумение разрешилось при личной встрече. Кроме того, надо было найти предлог для удаления свт. Филиппа. Время шло, и злые семена лжи давали первые всходы. Царю удалось было внушить, что Филипп, вопреки обещанию, стремится вмешиваться в государевы дела.
Для митрополита не были тайной планы его врагов. "Вижу, - говорил он, - готовящуюся мне кончину, но знаете ли, почему меня хотят изгнать отсюда и возбуждают против меня царя? Потому что не льстил я пред ними... Впрочем, что бы то ни было, не перестану говорить истину, да не тщетно ношу сан святительский". Какое-то время казалось, что заговорщики потерпят неудачу. Царь отказался верить в злонамеренность Филиппа, потребовав доказательств, которых у них не было и быть не могло.
Тогда, не надеясь найти "компромат" на митрополита в Москве, злоумышленники отправились на Соловки. Там Пафнутий Суздальский, Андрониковский архим. Феодосии и кн. Василий Темкин угрозами, ласками и деньгами принудили к лжесвидетельству против свт. Филиппа некоторых монахов и, взяв их с собой, поспешили назад. В числе лжесвидетелей, к стыду обители, оказался игум. Паисий, ученик св. митрополита, прельстившийся обещанием ему епископской кафедры.
Состоялся "суд". Царь пытался защитить святителя, но вынужден был согласиться с "соборным" мнением о виновности митрополита. Причем, зная по опыту, что убедить царя в политической неблагонадежности Филиппа нельзя, заговорщики подготовили обвинения, касающиеся жизни святителя на Соловках еще в бытность его тамошним настоятелем, и это, похоже, сбило с толку Иоанна IV.
В день праздника Архистратига Михаила в 1568 свт. Филипп был сведен с кафедры митрополита и отправлен "на покой" в московский монастырь Николы Старого, где на его содержание царь приказал выделять из казны по четыре алтына в день. Но враги святого на этом не остановились, добившись удаления ненавистного старца в Тверской Отрочь монастырь, подальше от столицы. До этих пор история взаимоотношений Грозного царя с митр. Филиппом очень напоминают отношения царя Алексея Михайловича с его "собинным" другом - патриархом Никоном, также оклеветанным и сосланным.
Однако торжество злоумышленников длилось недолго. В декабре 1569 царь с опричной дружиной двинулся в Новгород для того, чтобы лично возглавить следствие по делу об измене и покровительстве местных властей еретикам-"жидовствующим". В ходе этого расследования могли вскрыться связи новгородских изменников, среди которых видное место занимал архиеп. Пимен, с московской боярской группой, замешанной в деле устранения свт. Филиппа с митрополии. В этих условиях опальный митрополит становился опаснейшим свидетелем.
Его решили убрать и едва успели это сделать, так как царь уже подходил к Твери. Он послал к Филиппу своего доверенного опричника Малюту Скуратова за святительским благословением на поход и, надо думать, за пояснениями, которые могли пролить свет на "новгородское дело". Но Малюта уже не застал святителя в живых. Он смог лишь отдать ему последний долг, присутствуя при погребении, и тут же уехал с докладом к царю.
Иоанн, чрезвычайно щепетильный во всех делах, касавшихся душеспасения, заносил имена всех казненных в специальные синодики, которые рассылались затем по монастырям для вечного поминовения "за упокой души". Списки эти (являющиеся, кстати, единственным достоверным документом, позволяющим судить о размахе репрессий) поражают своей подробностью и добросовестностью. Имени свт. Филиппа в них нет. Нет по той простой причине, что никогда никакого приказа казнить митрополита царь не давал. Эта широко распространенная версия при ближайшем рассмотрении оказывается заурядной выдумкой, как, впрочем, и многие другие "свидетельства" о "зверствах" Грозного царя.
Опасения заговорщиков оправдались. Грозный все понял, и лишь его всегдашнее стремление ограничиться минимально возможным наказанием спасло жизнь многим из них. Вот что пишут об этом Четьи-Минеи (за январь, в день памяти св. Филиппа):
"Царь положил свою грозную опалу на всех виновников и пособников его (митрополита) казни. Несчастный архиепископ Новгородский Пимен, по низложении с престола, был отправлен в заключение в Веневский Никольский монастырь и жил там под вечным страхом смерти, а Филофей Рязанский был лишен архиерейства. Не остался забытым и суровый пристав святого - Стефан Кобылин: его постригли против води в монахи и заключили в Спасо-Каменный монастырь на острове Кубенском. Но главным образом гнев царский постиг Соловецкий монастырь.
Честолюбивый игумен Паисий, вместо обещанного ему епископства, был сослан на Валаам, монах Зосима и еще девять иноков, клеветавших на митрополита, были также разосланы по разным монастырям, и многие из них на пути к местам ссылки умерли от тяжких болезней. Как бы в наказание всей братии разгневанный царь прислал в Соловки чужого постриженника - Варлаама, монаха Кирилло-Белозерского монастыря, для управления монастырем в звании строителя. И только под конец дней своих он вернул свое благоволение обители, жалуя ее большими денежными вкладами и вещами для поминовения опальных и пострадавших от его гнева соловецких монахов и новгородцев".
Во время новгородского расследования царь оставался верен привычке поверять свои поступки советом людей опытных в духовной жизни, имевших славу святых, праведников. В Новгороде царь не раз посещал прп. Арсения, затворника иноческой обители на торговой стороне города. Царь пощадил этот монастырь, свободный от еретического духа, и без гнева выслушал обличения затворника, подчас весьма резкие и нелицеприятные.
Характерна для царя и причина, заставившая его отказаться от крутых мер в Пскове. По дороге из Новгорода Иоанн был как-то по-особому грустен и задумчив. На последнем ночлеге в селе Любятове, близ города, царь не спал, молясь, когда до его слуха донесся благовест псковских церквей, звонивших к заутрене. Сердце его, как пишут современники, чудесно умилилось. Иоанн представил себе раскаяние злоумышленников, ожидавших сурового возмездия и молящихся о спасении их от государева гнева. Мысль, что Господь есть Бог кающихся и Спас согрешающих, удержала царя от строгих наказаний. Выйдя из избы, царь спокойно сказал: "Теперь во Пскове все трепещут, но напрасно: я не сотворю им зла".
Так и стало, тем более что по въезде в Псков царя встретил юродивый Никола, всему городу известный праведник.
Прыгая на палочке перед царским конем, он приговаривал: "Иванушка! Покушай хлеб-соль (жители города встречали Иоанна постной трапезой. - Прим. авт.), чай, не наелся мясом человеческим в Новгороде!" Считая обличения юродивого за глас Божий, царь отменил казни и оставил Псков.
Можно еще приводить примеры отношения Грозного царя к святым, праведникам, архиереям и юродивым. Но все они и дальше будут подтверждать, что поведение его всегда и во всем определялось глубоким и искренним благочестием, полнотой христианского мироощущения и твердой верой в свое царское "тягло" как Богом данное служение. Даже в гневе Иоанн пребывал христианином. Вот что сказал он Новгородскому архиепископу Пимену, уличенному в измене собственноручной грамотой, писанной королю Сигизмунду. Архиерей пытался отвратить возмездие, встретив царя на Великом мосту с чудотворными иконами, в окружении местного духовенства. "Злочестивец! В руке твоей - не Крест Животворящий, но оружие убийственное, которое ты хочешь вонзить нам в сердце. Знаю умысел твой... Отселе ты уже не пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!"
Приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполезные члены. Иоанн не обольщался в ожидаемой оценке современниками (и потомками) своего труда, говоря: "Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел - заплатили мне злом за добро, ненавистью - за любовь". Второй раз приводим мы изречение Иоанна, теперь уже с полным правом говоря - воистину так!
В отличие от историков, народ верно понял своего царя и свято чтил его память. Вплоть до самой революции и последовавшего за ней разгрома православных святынь Кремля к могиле Грозного Царя приходил простой люд служить панихиды, веруя, что таким образом выраженное почитание Иоанна IV привлекает благодать Божию в дела, требующие справедливого и нелицеприятного суда.
Митрополит Иоанн(Снычев)

Источник: Святая Русь: энциклопедический словарь. 2000

Иван IV Васильевич Грозный

Из рода Московских великих кн. Сын Василия III Ивановича и кн. Елены Васильевны Глинской. Род. 25 августа 1530 г. Великий князь Московский в 1534 - 1547 гг. с 16 января 1547 по 18 марта 1584 г. царь всея Руси.
Жены:
1) с 3 февр. 1547 г. Анастасия Романовна Юрьева-Захарьина (+ 7 авг. 1560 г.);
2) с 21 авг. 1561 г. Мария Темрюковна, кн. Черкасская (+ 1 сент. 1569 г.);
3) с 28 окт. 1571 г. Марфа Васильевна Собакина (+ 14 ноября 1571 г.);
4) с 29 анр. 1572 г. Анна Алексеевна Колотовская (+ 5 апр. 1626 г.);
5) с сент. 1580 г. Мария Федоровна Нагая (+ после 20 окт. 1610 г.). + 18 марта 1584 г.
Иван IV, прозванный впоследствии Грозным, появился на свет, когда отцу его, великому князю Василию III, было уже за пятьдесят. Он был ребенком горячо желанным, рождения которого с нетерпением ожидали родители и вся страна. За четыре года до этого Василий, прошедший через разочарование первого бесплодного брака, женился на молодой литовской княгине Елене Васильевне Глинской. Казалось, что теперь рождение наследника ему обеспечено, однако более трех лет Елена, вопреки надеждам супруга и народа, не имела детей. Она ездила с великим князем в Переяславль, Ростов, Ярославль, Вологду, на Белоозеро; ходила пешком в святые обители и пустыни, раздавала богатую милостыню, со слезами молилась о чадородии, но все без успеха. Одни жалели о том, другие, осуждая второй брак Василия, злорадствовали и говорили, что Бог никогда не благословит его вожделенным плодом. И вот наконец Елена оказалась беременною. Какой-то юродивый, именем Домитиан, объявил ей, что она будет матерью Тита, широкого ума, и 25 августа 1530 года в 7-ом часу ночи действительно родился сын Иван. Пишут, что в самую ту минуту земля и небо потряслись от неслыханных громовых ударов, которые следовали один за другим с ужасною непрерывною молнией. Но родителями и современниками это было воспринято как доброе предзнаменование. Все города, даже самые отдаленные, отправили в Москву послов с поздравлениями. Василий III, не зная, как выразить свою радость, раздал огромные суммы монастырям и народу, велел отворить все темницы, снял опалу со множества знатных людей и разрешил наконец жениться своему младшему брату князю Андрею.
К большому несчастью для России и самого Ивана, Василий прожил после этого радостного события совсем недолго. Он умер в 1534 году, и власть перешла к княгине Елене Глинской. В 1538 году она скоропостижно скончалась, отравленная, как принято считать, крамольными боярами. Таким образом, семи лет отроду Иван остался круглым сиротой, на руках бояр, которые заботились о чем угодно, но только не о воспитании будущего государя. Сам Иван позже в письме к Курбскому так говорил о впечатлениях своего детства: "По смерти матери моей, Елены, остались мы с братом Георгием круглыми сиротами; подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя: об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего, умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них! Казну матери нашей перенесли в большую казну, причем неистово пихали ее ногами и спицами кололи, иное и себе забрали". Шуйские стали во главе бояр. Маленький Иван сохранил об этом времени самые тягостные воспоминания. В письме к Курбскому он писал: "Нас с братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив. Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалование, а между тем все себе взяли; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных, написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследованное добро... Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие пакости от них были соседям, и исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо этого везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную ото всюду брали, все говорили и делали по мзде".
Впрочем, сам Иван Шуйский из-за болезни скоро должен был оставить двор. К власти пришел его родич Андрей Михайлович Шуйский, при котором распущенность и безвластие достигли наибольшей силы. Человек небольшого ума и совершенно недальновидный, он как будто специально все делал, чтобы раздразнить подрастающего Ивана. Вместе с тем потакали всем его низменным страстям. По словам Курбского, Ивана воспитывали великие и гордые бояре на свою и на детей своих беду, стараясь друг перед другом угождать ему во всяком наслаждении и сладострастии. Когда он был лет двенадцати, то стал прежде всего проливать кровь бессловесных животных, бросая их на землю с высоких теремов, а пестуны позволяли ему это и даже хвалили, уча отрока на свою еду. 29 декабря 1543 года Иван велел схватить самого Андрея Шуйского и отдать его псарям; псари убили ненавистного боярина по дороге к тюрьме. Иван впервые показал свой характер и получил прозвище Грозного. С тех пор, говорит летописец, бояре начали к государю страх иметь и послушание. Ближайшими советниками Ивана стали его дядья - Михаил и Юрий Глинские. Вместе с ними Иван предавался всяким буйным развлечениям: например, собирал около себя толпу знатной молодежи и скакал верхом по улицам и площадям, бил, грабил встречавшихся мужчин и женщин, поистине, по словам Курбского, упражнялся в самых разбойничьих делах. А ласкатели только говорили на это: "О! Храбр будет этот царь и мужественен". Те же буйство и нетерпение видны в решениях молодого государя. Прежде всего опалы настигли сторонников Шуйских. Князя Федора Шуйского-Скопина, князя Юрия Темкина и Фому Головина сослали, знатного боярина Ивана Кубенского посадили в тюрьму, Афанасию Бутурлину, обвиненному в дерзких словах, отрезали язык. Затем Иван положил опалу на князя Петра Шуйского-Горбатого, Дмитрия Палецкого и на своего прежнего любимца Федора Воронцова. Их простили по ходатайству митрополита, но не на долго. В мае 1546 года, получив известие о нашествии крымского хана, Иван отправился с войском в Коломну. Однажды, выехав погулять загород, Иван был остановлен-новгородскими пищальниками, которые стали о чем-то бить ему челом. Он не расположен был их .слушать и велел прогнать. Между пищальниками и царскими боярами завязалась драка, великому князю пришлось пробираться к стану окольной дорогой. Сейчас же им овладело подозрение: он велел проведать, по чьей указке пищальники осмелились так поступить. Двяк Василий Захаров донес ему, что пищальников подучили бояре, князь Кубенский и двое Воронцовых, Федор и Василий Михайловичи. Иван в великой ярости велел казнить их. Всем троим отрубили головы. Курбский относит к тем же временам и другие казни.
На семнадцатом году жизни, 13 декабря 1546 года, Иван объявил митрополиту, что хочет жениться. На другой день митрополит отслужил молебен в Успенском соборе, пригласил к себе всех бояр, даже опальных, и со всеми отправился к великому князю. Иван сказал Макарию: "Сперва думал я жениться в иностранных государствах у какого-нибудь короля или царя; Но потом я эту мысль оставил, не хочу жениться в чужих государствах, потому что я после отца своего и матери остался мал; если приведу себе жену из чужой земли и в нравах мы не сойдемся, то между нами дурное житье будет; поэтому я хочу жениться в своем государстве, у кого Бог благословит по твоему благословлению". Митрополит и бояре, говорит летописец; заплакали от радости, видя, что государь так молод, а между тем ни с кем не советуется. Но молодой Иван тут же удивил их еще другою речью. "По благословлению отца митрополита и с вашего боярского совета хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов, как наши прародители цари и великие князья, и сродник наш Владимир Всеволодович Мономах на царствие и на великое княжение садились; и я так же этот чин хочу исполнить и на царство, на великое княжение сесть". Бояре обрадовались, хотя - как видно из "писем Курбского - некоторые и не очень обрадовались тому, что шестнадцатилетний великий князь пожелал принять титул, который не решались принять ни отец, ни дед его, - титул царя. 16 января 1547 года совершено было царское венчание, подобное венчанию Дмитрия-внука при Иване III. В невесты царю выбрали Анастасию, дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. Современники, изображая свойства Анастасии, приписывают ей все женские добродетели, для которых только находили они имена в русском языке: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, не говоря уже о красоте, соединенные с основательным умом.
Союз с такой женщиной если и не смягчил сразу буйный характер царя, то подготовил его дальнейшее преображение. 3 февраля сыграна была свадьба. А 21 июня вспыхнул невиданно сильный пожар, какого еще не бывало в Москве. Распространился слух, будто Москва сгорела благодаря волшебству. Чародеи по указке Глинских якобы вынимали сердца человеческие, мочили их в воде, водою этой кропили по улицам. Юрий Глинский был убит чернью прямо в Успенском соборе. Толпа черни явилась в селе Воробьеве к царскому дворцу с криком, чтоб государь выдал им свою бабку Анну Глинскую и дядю, князя Михаила, которые будто бы спрятались у него в покоях. Иван велел схватить крикунов и казнить; на остальных напал страх, и они разбежались.
Но с этого времени Глинские совершенно потерял свое влияние на царя. На смену им пришел священник Благовещенского собора Сильвестр и царский ложничий Алексей Федорович Адашев. Современники приписывали эту перемену потрясению, пережитому царем во время восстания. Курбский писал, что в этот момент Иван совершенно растерялся и что Сильвестр внезапно явился перед ним и в страстной речи ярко обрисовал Ивану печальное положение московской жизни, указал на причину его - пороки самого царя, пригрозил будущими Божественными карами и таким образом произвед в Иване сильный нравственный переворот. Возможно, свидетельство Курбского - преувеличение, но несомненно, что Сильвестр и Адашев появились рядом с царем сразу после мятежа. Грозный имел характер нервный и впечатлительный. В любви и ненависти он не знал никакого удержу, часто попадал под сильное влияние своих приближенных и начинал смотреть на жизнь их глазами.
Влияние Сильвестра в целом оказалось благотворным. Постепенно вокруг молодого царя сложился просвещенный кружок, который Курбский называл "Избранной радой". Кроме Сильвестра, Адашева, князя Андрея Курбского в него вошли князья Воротынский, Одоевский, Серебряный, Горбатый, Шереметьевы и другие.
Первым большим делом самостоятельного царства Ивана стали казанские походы. В конце 1547 года Иван в первый раз выступил в поход на Казань: в декабре он выехал во Владимир, приказав вести туда за собой пушки. В феврале 1548 года войско вышло из Нижнего, но принуждено было вернуться из-за рано начавшейся весны. Иван возвратился в Москву, как говорит летописец, в больших слезах, опечаленный тем, что не сподобил его Бог совершить похода.
В ноябре 1549 года Иван отправился во второй поход и на этот раз в феврале 1550 года добрался до самой Казани. Но приступ не удался. Множество людей с обеих сторон было побито, а потом настала оттепель, подули сильные ветры, полил дождь. Простояв II дней у города, Иван принужден был возвратиться, но предварительный успех все же был достигнут; по приказу царя в устье реки Свияги заложили город Свияжск. После этого от Казани отпала вся горная сторона: черемисы, чуваши, мордва били челом государю, и Иван принял их в русское подданство. Это был первый шаг к полному покорению Поволжья, но для окончательного торжества Москву должно было пройти еще некоторое время. Иван обратился пока к внутренним делам.
Под влиянием окружения он в 1550 году решился на новый в русской истории шаг - созыв первого Земского собора. "На двадцатом году возраста своего, - говорится в Степенной книге, - видя государство в великой тоске и печали от насилия сильных и от неправд, умыслил царь привести всех в любовь. Посоветовавшись с митрополитом о том, как бы уничтожить крамолы, разорить неправды, утолить вражду, призвал он собрать свое государство из городов всякого чина". Когда выборные съехались, Иван в воскресный день вышел с крестом на Лобное место и. после молебна начал говорить митрополиту: "Молю тебя, святый владыко! Будь мне помощник и любви поборник. Знаю, что ты добрых дел и любви желатель. Сам ты знаешь, что я после отца своего остался четырех лет, а после матери осьми лет; родственники обо мне не заботились, а сильные мои бояре и вельможи обо мне не радели и самовластны были, сами себе саны и почести похитили моим именем и во многих корыстных хищениях и бедах упражнялись. Я же был словно глухой и не слышал, и не имел в устах моих обличения по молодости моей и беспомощности, а-они властвовали". И, обратившись к присутствовавшим на площади боярам, Иван бросил им запальчивые слова: "О неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигли на себя? Я же чист от крови сей, ожидайте воздаяния своего". Потом, поклонившись на все стороны, царь продолжил: "Люди Божие и нам дарованные Богом! Молю вашу веру к Богу и к нам любовь. Теперь нам ваших прежних бед, разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и неправд бояр моих и властей, бессудства неправедного, лихоимства и сребролюбия. Молю вас, оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать".
В тот же самый день Иван пожаловал Адашева в окольничие и при этом сказал ему: "Алексей! Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и грубящих своим насилием бедным и немощным; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия; избери судей праведных от бояр и вельмож".
Никаких других известий о первом Земском соборе не осталось, но по ряду косвенных признаков можно видеть, что дело не ограничилось одним выступлением царя, а возбуждено было и много практических вопросов. Царь велел боярам помириться со всеми христианами царства. И действительно, вскоре после этого дано было предписание всем наместникам-кормленщикам покончить спешно мировым порядком все тяжбы с земскими обществами о кормлениях. На Стоглавом соборе в 1551 году Иван говорил о том, что предыдущий собор дал ему благословение на исправление старого Судебника 1497 года и на устройство по всем землям своего государства старост и целовальников. Значит, Земский собор 1550 года обсуждал целый ряд законодательных мер, имевших целью перестройку местного управления. Этот план начинался срочной ликвидацией всех тяжб земства с кормленщиками, продолжался пересмотром Судебника с обязательным повсеместным введением в суд выборных старост и целовальнйков и завершался пожалованием уставных грамот, вообще отменявших кормления. В результате этих мер местные общины должны были освободиться от мелочной опеки бояр-наместников, сами собирать подати и сами творить суд. Известно, что именно кормления, неправедные суды и неконтролируемый сбор податей стали к середине XVI века настоящим бичом русской жизни. О многочисленных злоупотребления: бояр-наместников при отправлении своих обязанностей сообщаю все источники этого времени. Отменив кормления и создав независимые общинные суды, Иван попытался уничтожить зло, пустившее глубокие корни в русском обществе. Все эти меры вполне соответствовали новому умонастроению царя и вытекали из его речи, произнесенной перед всем народом в 1550 году. Однако грамоты, по которым волостям давалось право управляться обоими выборными властями, были откупными. Волость известной суммой, вносим в казну, откупалась от наместников; правительство давало ей право откупиться вследствие ее просьбы; если же она не била челом, считала для себя невыгодным новый порядок вещей, то оставалась при старом.
В следующем 1551 году для устройства церковного управления и религиозно-нравственной жизни народа созван был большой и церковный собор, обыкновенно называемый Стоглавым. Здесь был представлен новый Судебник, бывший Исправленной и распространенной редакцией старого дедовского Судебника 1497 года.
Пока Царь был занят внутренними проблемами, назрела окончательно необходимость Казанской войны. Прежде в Казани была достаточно сильная русская партия, при помощи которой московские князья не раз сажали здесь угодных себе царей. Но отпадение горной стороны и постройка Свияжска объединили всех недовольных. В марте 1552 года последовал окончательный разрыв. Казанцы стали пересылаться с горными людьми, а те, отведав русской власти, заволновались и перешли на сторону Казани. На помощь тамошним татарам пришло десять тысяч ногаев и астраханский царевич Едигер Магмет, которого казанцы и посадили у себя царем.
16 июня 1552 года Иван выступил в свой третий казанский поход, не зная еще доподлинно, с кем прежде ему придется биться - все ждали прихода крымцев. Действительно, 22 июня крымский хан подошел к Туле, приступал к ней целый день, но, узнав, что Иван со всем русским войском стоит на Оке, поспешно ушел в степь. Счастливо избавившись от этого врага, Иван продолжил поход и 13 августа пришел в Свияжск. Воевода князь Микулинский уже нанес поражение к этому времени жителям горной стороны и привел их опять под власть Москвы. 18 августа войско переправилось через Волгу, а 23-го подошло к Казани. С Иваном было 150 тысяч войска и 150 пушек. Казань, защищенную только деревянными стенами, обороняло 30 000 татар. И те и другие настроены были очень решительно. Иван объявил твердое намерение зимовать под Казанью; ездил днем и ночью кругом города, рассматривал места, где удобнее сделать укрепления. Осадные работы шли безостановочно: ставили туры, снабжали их пушками; где нельзя было ставить туры, там ставили тын, так что Казань со всех сторон окружена была русскими укреплениями. Казанцы беспрестанно делали вылазки, бились отчаянно, но каждый раз русские загоняли их обратно в город. От беспрерывной пальбы по городу гибло в нем много людей; стрельцы и казаки, окопавшись во рвах перед турами, меткими выстрелами не давали казанцам подниматься на стены. 31 августа Иван призвал немца-инженера, искусного в разорении городов, и велел ему сделать подкоп под стену. Другой подкоп повели под тайник, по которому осажденные ходили за водой. 4 сентября второй подкоп был окончен. Иван велел поставить под тайник 11 бочек пороху и взорвать. Взлетела на воздух часть стены, множество казанцев в городе было побито камнями и бревнами, падавшими с огромной высоты. Русские воспользовались этим, ворвались в город и многих татар побили и попленяли. Тем временем другая часть русского войска придвинула туры вплотную ко рву. Стычки и
Вылазки шли непрерывно день и ночь. Осажденные укрывались под тара-сами (земляными укреплениями), и их огонь наносил большой урон русскому войску. Иван приказал вести подкоп под тарасы, взорвать их а затем придвинуть туры к самым воротам. 30 сентября тарасы взлетели на воздух вместе с людьми бревна побили множество народа и в городе, остальные долго оставались в бездействии. Пользуясь этим, русские утвердили туры против всех ворот, а полк князя Михаилы Воротынского с боем взял Арокую башню. Но другие полки не были готовы к штурму, и по царскому приказу воинов силой вывели из города. 1 октября пушки беспрестанно били по стенам и во многих местах разрушили их до основания. Остатки стены были снесены мощным взрывом, который прогремел утром 2 октября. После этого русские пошли на штурм. В воротах и на стенах началась страшная сеча. Татары оказывали отчаянное сопротивление; несколько часов русские не могли сделать ни шага вперед, несмотря на то, что царь подъехал к самым стенам города и воодушевлял их. Наконец русские ворвались в го- род по крышам домов. Самая жаркая сеча разгорелась у мечети. Видя свое поражение, 6000 татар попробовали прорваться из города, но были почти полностью истреблены. Лишь немногим удалось добежать до леса. В Казани же не осталось в живых ни одного из защитников, потому что Иван велел всех вооруженных побивать, а в плен брать только женщин и детей. Все сокровища, взятые в Казани, а также всех пленников царь отдал войску, а себе взял только царя Едигера, знамена и городские пушки.
Известие о казанской победе произвело на современников неизгладимое впечатление. Со времен Дмитрия Донского русское оружие не одерживало более славной победы. Сама мысль что после стольких лет ига, татарское царство наконец пало, наполняла все сердца бурным ликованием. На всем возвратном пути от Нижнего до Москвы царя встречали толпы народ с криками. В течение трех дней по возвращении в Москву с 8 по 10 ноября в царском дворце шел пир; за это время Иван раздал даров на 48 000 рублей.
Несомненно, что 1552 год был звездным часом всего Иванова царствования. Умри он в этом году, после блестящей победы, в разгар важных реформ - и в потомстве осталась бы совсем другая память об этом сложном и неоднозначном человеке. Но он правил еще тридцать лет и множеством черных дел почти затмил все светлые воспоминания о первых годах своего правления. Разлад между Иваном и его окружением впервые обозначился в 1553 году. В этом году Иван заболел горячкой и, придя в себя после бреда, приказал написать завещание, в котором объявлял наследником своего сына Дмитрия, родившегося в прошлом году. Но когда в царской столовой палате собрали бояр для присяги, многие отказались присягать. Отец Алексея Адашева смело сказал больному государю: "Мы рады повиноваться тебе и твоему сыну, только не хотим служить Захарьиным, которые будут управлять государством именем младенца, а мы уже испытали, что значит боярское правление". Спор между боярами шел горячий. В числе "не хотевших присягать был двоюродный брат государя Владимир Андреевич Старицкий И это впоследствии подало царю повод толковать, что отказ бояр в присяге происходил от тайного намерения по его смерти возвести на престол Владимира Андреевича. Спор о присяге длился целый день и ничем не решился. Наконец все бояре, один за другим, присягнули, Владимир Андреевич тоже. Трудно решить: действительно ли было у некоторых намерение возвести Владимира на престол в случае смерти царя или упорство бояр происходило от нелюбви к Захарьиным, от боязни попасть под их власть, и бояре искали только средство в случае смерти Ивана устроить дело так, чтобы не дать господства его шурьям. Очень подозрительным показалось всем, что в то время, как царь лежал при смерти, Владимир Андреевич раздавал жалование своим детям боярским и медлил до последней минуты с принесением присяги. Не любившие его бояре стали тогда же подозревать его и даже не допускали к больному государю. За Владимира вступился Сильвестр, и это очень не понравилось Ивану.
Он ничем явно не проявил своего неудовольствия, но несомненно, что после этого Сильвестр сильно потерял в своем влиянии. Вообще, из всего, что известно об этом человеке, можно заключить, что Сильвестр был муж благонамеренный и строго благочестивый, но склонный к мелочам и навязчивый. Взявшись управлять совестью и нравственным поведением молодого царя, он, видимо, часто брал неверный тон, входил в ненужные подробности, позволял себе настаивать, не раз заставлял царя менять свое решение. Уступая ему поначалу, Иван со временем стал раздражаться и тяготиться этой опекой. Позже Грозный писал Курбскому о Сильвестре и Адашеве: "Они отняли у нас данную нам от прародителей власть возвышать вас, бояр, по нашему изволению, но все положили в свою и вашу власть; как вам нравилось, так и делалось; вы утвердились между собой дружбой, чтобы все содержать в своей воле; у нас же ни о чем не спрашивали, как будто нас на свете не было; всякое устроение и утверждение совершалось по воле их и их советников. Мы, бывало, если что-нибудь и доброе присоветуем, то они считают это ни к чему не нужным, а сами хоть что-нибудь неудобное и развращенное выдумают, так ихнее все хорошо! Во всех малых и ничтожных вещах, до обувания и до спанья, мне не было воли, а все по их хотению делалось. Что же тут неразумного, если мы не захотели остаться в младенчестве, будучи в совершенном разуме?"
Избавившись от смертельной болезни, Иван решил совершить паломничество в Кириллов Белозерский монастырь. С этой поездкой также связывают много важных событий. Дорогой умер первый сын Ивана, младенец Дмитрий. В Троицком монастыре Иван встретился с Максимом Греком, а в Дмитрове, в Песношском монастыре, с другим узником, Вассианом Топорковым, прежним Коломенским епископом. Иван, помня, что Топорков был любимцем его отца, зашел к нему в келию и спросил: "Как я должен царствовать, чтоб вельмож своих держать в послушании?" Вассиан, по свидетельству Курбского, прошептал ему на ухо такой ответ: "Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если будешь так поступать, го будешь тверд на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им". Иван поцеловал его руку и сказал: "Если б и отец мой был жив, то и он такого последнего совета не подал бы мне!" Курбский говорит, что от сатанинского силлогизма Топоркова произошла вся беда, то есть перемена в поведении Ивана, но это едва ли верно. Летописец указывает начало бед в событиях, происшедших во время болезни Ивана, да и вряд ли в словах Топоркова Иван нашел для себя что-то новое. Вчитываясь в его позднюю переписку с Курбским, можно видеть, что Иван с детства затверживал любимые библейские тексты и исторические примеры, и все они сводились к одному - все говорили о царской власти и ее Божественном происхождении, о государственном порядке, об отношениях к советникам и подданным, о гибельных следствиях разновластия и безначалия. Иван Грозный первым из московских государей узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, как помазанника Божия. Но эта идея проявилась у него не сразу: он сомневался в своих силах, мучился самоуничижением, отдавал себя в добровольное подчинение советникам, как бы принося в жертву, и при этом видел, что те берут над ним все более и более властный тон, пользуются им, а вместе с тем готовы его продать. Он стал самовластным не прежде, чем окончательно разочаровался в людях, и в этом смысле слова Топоркова, совпавшие с его собственными сокровенными мыслями, должны были иметь большое значение. Разрушительная борьба страстей в душе Ивана уже началась, но следствия ее явились позже.
В 1556 году московское войско захватило Астрахань. Вся территория Астраханского ханства и поволжские степи до самого Каспийского моря присоединены были к России. Войны Казанская и Астраханская неизбежно вели к войне с Крымом, а между тем завязывалась уже новая война на западе, которая постепенно приковала к себе все силы России.
В 1553 году закончилось 50-летнее перемирие с Ливонией, одним из условий которого была уплата дани с Дерпта (Юрьева). При Василии III и в малолетство Ивана дань эта рыцарями не выплачивалась, и вот, когда в 1554 году ливонские послы приехали в Москву для продления договора. Грозный велел напомнить о ней и взыскать недоимки за 50 лет. Послы обещали погасить долг в течение трех лет. Нов 1557 году недоимки так и не были выплачены, и с этого года началась Ливонская война.
Успех, который сопутствовал русским в ее начале, превзошел все ожидания. В мае 1558 года взята была Нарва. В следующем месяце - Нейгауз. В июле капитулировал Дерпт, соблазненный выгодными условиями, которые предложили ему русские воеводы. К осени в русское подданство перешло более 20 городов. Одни ревельцы продолжали обороняться и в 1559 году обратились к датскому королю с просьбой принять их в свое подданство. Ливонский магистр Кетлер последовал их примеру и осенью 1559 года заключил союз с польским королем Сигизмундом-Августом. Ливонцы отдали Польше 9 волостей с условием, что король окажет им помощь против России. К 1560 году выяснилось, что вместо слабой Ливонии России предстоит война с Данией, Польшей, а возможно, и Швецией. К этому времени относится разрыв царя с Сильвестром и Адашевым. Уже прежде Иван во многих случаях поступал самовластно, вопреки советам Сильвестра. Тот убеждал царя продолжать войну на востоке и увенчать свои деяния покорением Крыма. Иван вместо этого обратился к Прибалтике. Во все время Ливонской войны Сильвестр был ее яростным противником и в стремлении остановить царя не знал удержу. "Заболею ли я, или царица, или дети, - писал позже Грозный Курбскому, - все это. по вашим словам, было наказание Божие за наше непослушание Вам".
Для Ивана, возраст которого приближался уже к 30 годам, попреки Сильвестра стали совершенно несносны, и врагам не стоило большого труда поссорить их окончательно. Разрыв состоялся осенью 1559 года во время возвращения царя с больной царицей Анастасией из Можайска в Москву. Обстоятельства его темны и неясны. Иван в письме к Курбскому говорит о них вскользь. Очевидно только, что на этот раз Сильвестр и Адашев имели столкновение с самой Анастасией. "За одно малое еловое ее стороны явилась она им неугодна, - писал Грозный, - за одно малое слово ее они рассердились". Что скрывается за этой фразой, неизвестно, но весною 1560 года видим уже Адашева в почетной ссылке при войске, отправлявшемся в Ливонию. В то же время добровольно удалился в Кириллов Белозерский монастырь Сильвестр. Примирение с ними было еще возможно, если бы не роковое обстоятельство: в августе 1560 года умерла горячо любимая жена Ивана Анастасия Романовна, и с ее кончиной стали окончательно ненавистны те, кто не любил ее при жизни. Враги, среди которых видную роль играли шурья царя Захарьины, поспешили окончательно погубить прежних любимцев. В том же году состоялся суд над Адашевым и Сильвестром, которых обвиняли огульно, не вызвав даже для оправданий в Москву. Курбский говорит, что их уличали в отравлении Анастасии, но едва ли это так. Сам Грозный ни словом не упоминает об этом, а говорит только: "Сыскав измены собаки Алексея Адашева и всех его советников, мы наказали их милостиво: смертной казнью не казнили никого, но по разным местам разослали. Поп Сильвестр, видя своих советников в опале, ушел по своей воле, и мы его отпустили не потому, чтобы устыдились его, но потому, что не хотели судить его здесь: хочу судиться с ним в вечной жизни, перед агнцем Божьим; а сын его и до сих пор в благоденствии пребывает, только лица нашего не видит". Сильвестр уехал в монастырь на Соловки, и о дальнейшей судьбе его ничего не известно. Адашева заключили в тюрьму в Дерпте, где он умер через два месяца от горячки. Гораздо круче расправился Иван с родственниками и близкими Адашева. В 1561 году казнены были брат Алексея Адашева, Данило, с 12-летним сыном, тесть его Туров, трое братьев женыАлексея, Сатины, родственник Адашева, Иван Шишкин, с женой и детьми и какая-то знатная вдова Мария, приятельница Адашева, с пятью сыновьями.
"Избранной раде" пришел конец. Любимцами царя стали боярин Алексей Басманов, сын его Федор, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной и чудовский архимандрит Левкий. Образ жизни Ивана также разительно изменился. Уже через восемь дней после смерти Анастасии царь объявил, что намерен жениться во второй раз, и начал сватать сестру польского короля. В Иване вдруг открылась любовь к пирам и веселью, сначала носившим вполне пристойный характер. Но постепенно новые любимцы все более и более брали на них тон, веселье обратилось в буйство, выходки стали непристойными. Непременным условием было напиваться до бесчувствия, тем, кто пил мало, вино лили на голову. Самый разнузданный разврат вскоре стал обыкновенным делом. Подозревали даже, что Иван предается мужеложеству с Федором Басмановым. Один из бояр, Дмитрий Овчина-Оболенский, упрекнул этим любимца: "Я и предки мои служили всегда с пользою государю, - сказал он, - а ты служишь гнусною содомиею". Басманов пожаловался царю. Иван ласково пригласил Овчину к столу и подал большую чашу вина с приказом выпить одним духом. Овчина не мог выпить и половины. "Вот так-то, - сказал Иван, - ты желаешь добра своему государю! Не захотел пить, ступай же в погреб, там есть разное питье, там напьешься за мое здоровье". Овчину увели в погреб и там задушили, а царь, как будто ничего не зная, послал на другой день в дом Овчины приглашать его к себе и потешался ответом его жены, которая, не ведая, что случилось с ее мужем, отвечала, что он еще вчера ушел к государю. Это рассказ Гваньини. Курбский пишет, что Овчину зарезали. Другой боярин, Михаил Репнин, человек степенный, не позволил царю надеть на себя шутовской маски в то время, как пьяный Иван веселился со своими любимцами. Царь велел выгнать его вон, а некоторое время спустя велел убить (по словам Курбского, прямо в церкви). В ту же ночь убили боярина Юрия Кашина, шедшего в церковь к заутрене. (Курбский пишет, что его тоже зарезали на церковной паперти.)
Ссылки и казни постепенно постигли всех бояр из прежнего адашевского кружка. Дмитрий Курлятев вместе с женой и детьми был сослан в Каргопольский Челмский монастырь (в 1563 году). Через некоторое время царь вспомнил о нем и приказал умертвить со всей семьей. Герой казанского похода князь Михаил Воротынский с женой, сыном и дочерью был сослан на Белоозеро. Но к нему Иван был милостивее, приказал содержать хорошо и впоследствии освободил.
Поскольку брак с сестрой Сигизмунда не удался, Иван стал искать невесты в других местах. Ему донесли, что один из знатнейших князей Черкесских, Темрюк, имеет красивую дочь. Иван велел привести ее в Москву. Девушка ему понравилась, ее крестили, нарекли Марией, и 21 августа 1561 года Иван женился на ней. По свидетельству современников, так же как и Анастасия, Мария имела на царя большое влияние, но совсем в другом роде. От природы наделенная диким нравом и жестокой душой, она еще более разжигала в сердце царя ненависть и подозрительность. Брат ее Михаил, необузданный и развратный, стал новым любимцем Ивана.
Ливонская война тем временем продолжалась. В 1560 году взят был Феллин. В том же году эзельский епископ продал свои владения Дании. В 1561 году ревельцы передались Швеции, а Ливонский магистр Кетлер присягнул на верность Польше. По условиям договора, Орден ликвидировался, Кетлер вступил в брак и получил титул герцога Курляндского. Сигизмунд-Август стал требовать у Ивана, чтобы он отвел свои войска из Ливонии, на что тот, разумеется, не мог согласиться. В сентябре 1561 года русские разбили литовцев перед Пернау и разорили Тарваст. В начале 1563 года сам Иван с большим войском и артиллерией двинулся к литовской границе. Целью похода был Полоцк. 31 января город был осажден, 7 февраля взят был острог, а 15 февраля, после того, как 300 сажен стены было выжжено, город сдался. Иван въехал в крепость, провозгласил себя князем Полоцким и милостиво отпустил поляков в числе пятисот человек с женами и детьми, одарив их собольими шубами, но ограбил полоцких воеводу и епископа и отправил их в Москву пленниками вместе с другими литовцами. Всех евреев с семьями царь велел утопить в реке, а бернардинских монахов перебить. Все латинские церкви были разорены. Царь возвратился в Москву так же торжественно, как из-под Казани.
Война продолжалась, но шла теперь вяло. Дела внутренние стали занимать Ивана гораздо больше. Подозрительность царя к своим боярам возрастала с каждым годом и в конце концов превратилась в какую-то маниакальную болезнь. Со многих бояр были взяты записи, в которых те обещали не переезжать в Литву и иные государства. За сомнительных лиц должны были поручаться другие, а за самих поручителей - третьи. Каждый побег имел следствием казни и опалы для близких изменника. Несмотря на такие меры, побеги продолжалась. Но более всего подействовало на Ивана бегство князя Курбского. Этот боярин, один из самых даровитых и влиятельных членов адашевского кружка, начальствуя войском в Ливонии в конце 1563 года, бежал из Дерпта в Вольмар, занятый тогда литовцами, и перешел на сторону короля Сигизмунда, который принял его ласково, дал ему в поместье Ковель и другие имения.
Курбский принадлежал к числу образованнейших, начитаннейших людей своего времени, не уступая в этом отношении самому Ивану. Бежав, Курбский вступил в словесный поединок с Иваном, прислав ему свое Послание. Иван по природе своей не мог удержаться и отвечал. Началась переписка. Она драгоценная для истории, поскольку вскрывает связь многих исторических явлений.
Трудно сказать однозначно, было ли введение опричнины следствием измены Курбского. Скорее, она стала результатом долгих и болезненных размышлений царя о тех же старых предметах: об исключительном, Божественном характере своей власти и о продажности лукавого боярства. Во всем, что делал Иван после 1564 года, трудно увидеть определенный смысл, но зато видна изощренная работа больной мысли и больной души. Возможно, Грозный долго продумывал свои поступки, но делал это один, ни с кем не советуясь, так что для всех окружающих они были полной неожиданностью. Так продолжалось дальше - все видели, что делал царь, но мало кто понимал, какую он преследовал цель. Похоже, эту тайну он так и унес с собой.
Внешне же все выглядело следующим образом. В конце 1564 года царь приказал собрать из городов в Москву дворян, детей боярских и приказных людей, выбрав их поименно; надлежало прибыть с женами и детьми разнесся слух, что царь собирается ехать неизвестно куда. Своим окружающим Иван объявил: ему сделалось известно, что многие не терпят его, не желают, чтобы царствовал он и его наследники, злоумышляют на его жизнь; поэтому он намерен отказаться от престола и передать управление всей земле. Говорят, что с этими словами Иван положил свою корону, жезл и царскую одежду. На другой день из всех церквей и монастырей Ивану привозили образа. Грозный кланялся перед ними, прикладывался, брал от духовных благословение, потом несколько дней и ночей ездил по церквам. Наконец, 3 декабря приехало в Кремль множество саней; начали выносить из дворца и укладывать всякие драгоценности: иконы, кресты, одежды, погрузили всю казну. Всем приехавшим из городов дворянам и детям боярским приказано было собираться в путь с царем. Выбраны были некоторые из бояр и дворян московских для сопровождения царя, также с женами и детьми. В Успенском соборе ведено было служить обедню митрополиту Афанасию. Отслужив литургию в присутствии всех бояр, царь принял благословение митрополита, дал целовать свою руку боярам; затем сел в сани с царицей и двумя сыновьями. С ним отправились любимцы его: Алексей Басманов, Михаиле Салтыков, князь Афанасий Вяземский, Иван Чоботов, избранные дьяки и придворные. Вооруженная толпа выборных дворян и детей боярских сопровождала их. Все в Москве были в недоумении. Ни митрополит, ни святители, съехавшиеся тогда в столицу, не смели просить у царя объяснений. Две недели, по причине оттепели, царь пробыл в селе Коломенском, потом переехал со всем обозом в село Тайнинское, а оттуда через Троицкий монастырь прибыл в Александровскую слободу. 3 января приехал от него в столицу Константин Поливанов с грамотой к митрополиту. Иван объявлял, что он положил гнев свой на богомольцев своих, архиепископов, епископов и все духовенство, на бояр, окольничих, дворецкого, казначея, конюшего, дьяков, детей боярских, приказных людей; припоминал, какие злоупотребления, расхищения казны и убытки причиняли они государству во время его малолетства жаловался, что бояре и воеводь разобрали себе, своим родственникам и друзьям государевы земли, собрали себе великие богатства, поместья, вотчины, не радеют о государе и государстве, притесняют христиан, убегают со службы, а когда царь, сказано было в грамоте, захочет своих бояр, дворян, служилых и приказных людей наказать, архиепископы и епископы заступаются за виновных; они заодно с боярами, дворянами и приказными людьми покрывают их перед государем. Поэтому государь от великой жалости не хочет более терпеть их изменных дел и поехал поселиться там, где его Господь Бог наставит. Гонец привез от царя и другую грамоту к гостям, купцам и ко всему московскому народу. В ней государь писал, чтобы московские люди нимало не сомневались: на них нет от царя ни гнева, ни опалы.
Когда эти грамоты были прочтены, между боярами и народом раздались рыдания и вопли. Все начали упрашивать митрополита и епископов ехать в слободу, бить челом государю, чтобы он не покидал государства. При этом простые люди кричали, чтобы государь вернулся на царство оборонять их от волков и хищных людей, а за государских изменников и лиходеев они не стоят и сами их истребят.
Духовенство и бояре явились в Александровскую слободу и объявили Ивану общее решение, общую мольбу: пусть правит, как ему угодно, только бы вернул снова правление в свои руки. Иван челобитье их принял с тем, что ему на всех изменников и ослушников опалы класть, именье их брать в казну и утвердить себе на своем государстве опричнину: двор и весь свой обиход сделать особый; бояр, окольничих, дворецких, казначеев, дьяков, всяких приказных людей, дворян, детей боярских, стольников, стряпчих и жильцов назначить особых; во дворах - Сытном, Кормовом и Хлебном - назначить особых ключников; наконец стрельцов назначить себе особых же. Назначены были города и волости, с которых доходы шли на государев обиход, из этих же доходов шло жалованье боярам, дворянам и всяким дворовым людям, которые будут в опричнине. Иван объявил о желании собрать князей, дворян и детей боярских, дворовых и городовых 1000 человек и раздать им поместья в тех городах, которые взяты в опричнину, а вотчинники и помещики, которым не быть в опричнине, из этих городов надлежало вывести и дать им земли в других городах. Также в "самой Москве"брались в опричнину некоторые улицы и слободы, и в них разрешалось жить только тем боярам, дворянам и приказным людям, которые были отобраны в опричнину, а прежним обывателям назначалось переезжать на Другие улицы. Государство Московское, воинство, суд, управу и всякие земские дела Грозный приказал ведать своим боярам, князю Ивану Вольскому и князю Ивану Мстиславскому, а также остальным, которым приказал быть в земщине. Дьякам приказал быть по своим приказам и вести дела по старине. За подъем свой Иван приговорил взять из земского приказа 100 000 рублей; а которые бояре, воеводы и приказные люди заслужат за великие измены смертную казнь или опалу, у тех имение отбирать в казну.
2 февраля царь прибыл в Москву и явился перед духовенством, боярами, дворянами и приказными людьми. Его едва узнали: он состарился, взгляд его стал беспокойным и бегающим, на голове и бороде вылезли почти все волосы; очевидно, два месяца отсутствия царь провел в страшном душевном состоянии, не зная, чем кончится его затея. На другой же день были схвачены и казнены за свои прежние преступления князь Александр Горбатый с сыном Петром, двое Ховриных, князь Сухой-Кашин, князь Дмитрий Шевырев и князь Петр Горенский.
Началось устроение опричнины. Прежде всего сам Иван, как первый опричник, поторопился выйти из церемонного, чинного порядка государевой жизни, установленного его отцом и дедом, покинул свой наследственный Кремлевский" дверец, переселился на новое укрепленное подворье, которое велел построить себе где-то среди , своей опричнины между Арбатом и Никитской, в то же время приказал своим опричным боярам и дворянам ставить себе дворы в Александровской слободе, где им предстояло жить, а также строить здания правительственных мест, предназначенных для управления опричниной. Скоро он и сам поселился там же, а в Москву стал приезжать "не на великое время".
Царь устроился в Александровской слободе, во дворце, окруженном валом и рвом. Никто не смел ни выехать, ни въехать без ведома Ивана: для этого в трехверстах от слободы стояла воинская стража. Иван жил тут в окружении своих любимцев. Любимцы набирали в опричнину дворян и детей боярских и вместо 1000 человек вскоре появилось их до 6000. Им раздавали поместья и вотчины, отнимаемые у прежних владельцев, которые должны были терпеть разорение и переселяться со своих пепелищ. У них отнимали не только земли, но даже дома и все движимое имущество; случалось, что их в зимнее время высылали пешком на пустые земли. Таких несчастных было более 12 000 семейств; многие погибали по дороге. Новые землевладельцы, опираясь на особую милость царя, чинили произвол над крестьянами, жившими на их земле, и вскоре привели их в такое нищенское положение, что казалось, как будто неприятель посетил эти края. Опричники давали царю особую присягу, которой обязывались не только доносить обо всем, что они услышат дурного о царе, но не иметь никакого дружеского сообщения, не есть и не пить с земскими людьми. Им даже вменялось в долг, как говорят летописцы, насиловать, предавать смерти земских людей и грабить их дома. Современники-иноземцы пишут, что символом опричников было изображение собачьей головы и метлы в знак того, что они кусаются как собаки, оберегая царское здравие, и выметают всех лиходеев.
Иван завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал 300 опричников, надел на них черные рясы сверх вышитых золотом кафтанов, на головы - тафьи, или шапочки; сам себя называл игуменом, Вяземского назначил келарем, Малюту Скуратова - пономарем, сам сочинил для братии монашеский устав и сам лично с сыновьями ходил звонить на колокольню. В двенадцать часов ночи все должны были вставать и идти к продолжительной полуночнице. В четыре часа утра ежедневно по царскому звону вся братия собиралась к заутрене к богослужению. Оно длилось от четырех до семи часов утра. Сам Грозный так усердно клал поклоны, что у него на лбу образовались шишки. В восемь часов шли к обедне. Вся братия обедала в трапезной. Иван, как игумен, не садился с ними за стол, читал пред всеми житие святого, память которого отмечалась в этот день, а обедал уже после один. Все наедались и напивались досыта. Нередко после обеда Иван ездил пытать и мучить опальных. Современники говорят, что он постоянно дико смеялся, глядя на мучения своих жертв. В назначенное время служили вечерню, затем братия собиралась на вечернюю трапезу, отправлялось повечерие, и царь ложился в постель. Гваньини передает мрачные слухи, ходившие о разврате царя; говорили, что опричники похищали для него девиц и замужних женщин, и муж должен был еще радоваться, если жену возвращали живой. Рассказывали, что, отняв у одного дьяка жену и узнав, что тот воспринял это как обиду, Грозный приказал повесить изнасилованную над порогом его дома. У другого дьяка жена была повешена прямо над его столом.
Способы, какими Иван разделывался с неугодными боярами, говорят о его больном и извращенном уме. Своего старого конюшего Челядина Грозный обвинил в том-, что тот хочет свергнуть его с престола и сам сделаться царем. Иван призвал конюшего к себе, приказал одеться в царское одеяние, посадил его на престол, сам стал кланяться ему в землю и говорить: "Здрав буди, государь всея Руси! Вот ты получил то, чего желал; я сам тебя сделал государем, но я имею власть и свергнуть тебя с престола". С этими словами он вонзил нож в сердце боярина и приказал бросить его тело на съедение псам. Затем убили и его престарелую жену. Не остановившись на этом, Иван приказал замучить многих знатных лиц, обвиненных в соумышлении с конюшим. Тогда казнили князя Ивана Куракина, князя Дмитрия Ряполовского. Князя Семена Ростовского, бывшего воеводою в Нижнем Новгороде, опричники обезглавили на берегу Волги, а труп утопили в реке. Тогда же были казнены еще двое князей Ростовских - Василий и Андрей. Знаменитый полководец князь Петр Щенятев думал укрыться от смерти в монастыре. Опричники достали его и в келий - его поджигали на сковороде, загоняли иглы под ногти и в конце концов умертвили. Казначея государева Тютина опричники рассекли на части вместе с женой, двумя сыновьями-младенцами и двумя дочерьми. Эту казнь совершил брат царицы - Михаиле Черкасский. Многих убивали без всякого суда прямо средь бела дня. Каждый день на улицах Москвы находили по пять-шесть трупов. По приказу царя опричники хватали и жен опальных людей, насиловали их, врывались в вотчины, жгли дома, мучили, убивали крестьян, раздевали донага девушек и в насмешку заставляли их ловить кур, а потом стреляли в них. Многие женщины от стыда сами лишали себя жизни. Земщина представляла собой как бы чужую покоренную страну, преданную произволу завоевателей. В это время Грозному пришлось вступить в конфликт с духовной властью. В 1566 году митрополит Афанасий удалился в Чудов монастырь. Надлежало избрать нового. Тогда царь предложил в митрополиты Соловецкого игумена Филиппа. Духовные и бояре единогласно говорили, что нет человека более достойного.
Сделавшись митрополитом, Филипп не побоялся поднять свой голос против опричнины и стал то и дело укорять царя его преступлениями. Это приводило Ивана в неистовое бешенство. В 1568 году Филиппа низложили, обвинили во многих грехах, между прочим, в волшебстве, и заключили в монастыре Николы Старого. Чтобы еще .больше досадить пленнику, Иван приказал отрубить голову его племяннику, зашить ее в кожаный мешок и принести Филиппу. В начале 1569 года, после суда над Филиппам, Иван покончил со своим двоюродным братом Владимиром Андрееевичем Старицким. Царь заманил его с женой в Александровскую слободу и умертвил обоих. Вслед за тем была утоплена в Шексне под Горицким монастырем мать Владимира монахиня Евдокия. Та же участь постигла инокиню Иулианию, вдову брата Иванова, Юрия, какую-то инокиню Марию, также знатного рода, и с ними двенадцать человек.
В сентябре 1569 года внезапно умерла вторая жена царя, Мария Темрюковна. Сразу же был распущен слух о том, что ее отравили. Иван первым, как кажется, поверил в него, и с этого времени стал серьезно опасаться за свою жизнь.
Он писал в Англию королеве Елизавете, что изменники составляют против него заговоры, соумышляют с враждебными ему соседями, хотят истребить его со всем родом. Иван просил дать ему убежище в Англии. Елизавета отвечала, что московский царь может приехать в Англию и жить там сколько угодно на всем своем содержании, соблюдая обряды православной церкви.
Но у Грозного на уме было совсем другое. Летом 1569 явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом Богоматери. Иван отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к царю. Подписи - архиепископа Пимена и других лучших горожан - оказались подлинными. Говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами, из желания отомстить им, сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подписался за архиепископа и других горожан. В Новгороде со страхом ждали кары, все знали, как страшен царь в гневе, но то, что случилось, превзошло самые мрачные ожидания.
В декабре 1569 года Иван выступил походом на север. С ним были все опричники и множество детей боярских. Погром начался с границы тверских владений. Опричники ворвались в Клин и перебили здесь множество людей без всякого разбора. На пути к Твери царь послал Малюту Скуратова в Тверской Отрочь монастырь, где заключен был низложенный митрополит Филипп, Малюта собственноручно задушил старика.
Подступив к Твери, царь приказал окружить ее со всех сторон и сам расположился в одном из ближайших монастырей. В первый день опричники ограбили всех духовных, начиная с епископа. Затем через два дня они вновь ворвались в город, стали врываться в дома, ломали всякую домашнюю утварь, рубили ворота, двери, окна, забирали всякие домашние запасы и купеческие товары - воск, лен, кожи и прочее, свозили в кучи и сжигали. На пятый день дошло до самих жителей. Опричники принялись избивать всех: мужчин, женщин, младенцев, иных сожгли огнем, других рвали клещами, трупы убитых бросили в Волгу. Пленных полочан и немцев, выведенных из Ливонии, притащили на берег, в присутствии царя посекли на части и побросали на лед. В Торжке повторилось то же. В поминальнике Ивана записано убитых там православных христиан 1490 человек. Кроме них перебили всех пленных немцев и крымских татар, содержавшихся в башнях. Из Торжка Иван пошел на Вышний Волочек, Валдай, Яжелбицы. По обе стороны от дороги опричники разбегались по деревням, убивали людей и разоряли их дома.
Еще до прибытия Ивана в Новгород, туда приехал его передовой полк. По царскому повелению тотчас окружили город со всех сторон, чтобы никто не мог убежать из него. Потом похватали духовных из окрестных монастырей и церквей, заковали в железа и поставили в Городище на правеж; всякий день били их на правеже, требуя по 20 новгородских рублей с каждого, как бы на выкуп, как продолжалось дней пять. Дворяне и дети боярские, принадлежащие к опричнине, созвали в Детинец знатнейших Жителей и торговцев, а также и приказных людей, заковали и отдали приставам под стражу, а дома и имущество их опечатали. Это Делалось в первых числах января 1570 года.
6 января, в пятницу, вечером Грозный приехал в Городище с остальным войском и с 150() московских стрельцов. На другой день дано было повеление перебил, дубинами до смерти всех игуменов и монахов, которые стояли на правеже, и развезти тела их на кладбища, каждого в свой монастырь. 8 января, в воскресенье, царь дал знать, что приедет к святой Софии к обедне. Архиепископ Пимен со всем собором, с крестами ц иконами встретил его на Волховском мосту. Но царь креста целовать не стал, а сказал: "Ты, злочестивец в руке держишь не крест животворящий, а оружие, и этим оружием хочешь уязвить наше сердце". И не подходя к кресту, велел служить архиепископу обедню.
Отслужив обедню, Грязный со всеми своими людьми пошел в столовую палату, но едва уселся за стол и отведал пищи, как вдруг завопил. Это был условный знак. Опричники схватили архиепископа Пимена и бросились грабить его владычную казну. Дворецкий Салтыков и царский духовник Евстафий с царскими боярами овладели ризницей церкви святой Софии, а отсюда отправились по всем монастырям и церквам забирать в пользу царя церковную казну и Утварь. Сам Иван поехал на Городище и начал там суд над теми новгородцами, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту толпу перед собою, Иван приказал своим детям боярским раздевать их и терзать "неисповедимыми", как говорит современник, муками, между прочим, поджигать их каким-то изобретенным им составом, который у него назывался "пожар". Потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко вести за собою в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали. Так делалось каждый день в продолжении пяти недель. По окончании суда и расправы Иван начал ездить около Новгорода по монастырям и. там приказывал грабить кельи, служебные домы, жечь в житницах и на скирдах хлеб, бить скот. Вернувшись из монастырей, велел по всему Новгороду, по торговым рядам и улицам грабить товары и ломать амбары и лавки. Потом начал ездить по посадам, велел грабить все дома, всех жителей без исключения, мужчин и женщин, дворы и хоромы ломать, окна и ворота высекать. В то же время вооруженные толпы отправлены были во все четыре стороны, в новгородские пятины, по станам и волостям, верст за 200 и за 250 с приказанием везде опустошать и грабить. Весь этот разгром продолжался шесть недель.
Наконец, 13 февраля утром Грозный велел выбрать из каждой улицы по лучшему человеку и поставить перед собою. Они стояли перед ним с трепетом, изможденные, унылые, как мертвецы. Но царь взглянул на них милостивым и кротким оком и сказал: "Жители Великого Новгорода, оставшиеся в живых! Молите Господа Бога, пречистую его Матерь и всех святых о нашем благочестивом царском державстве, о детях моих благоверных, царевичах Иване и Федоре... а судит Бог. Общему изменнику моему и вашему, владыке Пимену, его злым советникам и единомышленникам: вся эта кровь взыщется на них". В тот же день Иван выехал из Новгорода по дороге в Псков; владыку Пимена и знатных новгородцев, дело которых еще не было решено, отослали в Александровскую слободу. Число истребленных жителей называлось современниками различно. В помяннике Ивана глухо записано о 1505 человек новгородцев. У Гваньини показано число 2770, кроме женщин и простого народа. Но в новгородской "повести" говорится, что царь топил в день по 1000 человек и в редкий по 500. Таубе и Крузе называют общее число жертв до 15000 человек, Курбский еще больше. Последствия погрома долго сказывались в Новгороде. Истребление хлебных запасов и домашнего скота произвело страшный голод и болезни не только в городе, но и в окрестностях его; доходило до того, что люди поедали друг друга и вырывали мертвых из могил. Все лето 1570 года свозили умерших кучами к церкви Рождества в Поле и погребали вместе с телами утопленных и всплыв ших на поверхность. В Псковской летописи общее число погибших доводится до 60 000.
Из Новгорода Иван отправился в Псков. Псковичи исповедовались, причащались и готовились к смерти. Когда Грозный въехал в город, все жители встречали его хлебом-солью и, завидев царя, падали ниц. Но, говорят, что более всего подействовал на царя юродивый Никола. Вместо хлеба и соли он поднес Ивану кусок сырого мяса. "Я христианин и не ем мяса в пост", - сказал Иван. "Ты хуже делаешь, - отвечал ему Никола, - ты ешь человеческое мясо". По другим известиям, юродивый предрек ему беду, если он начнет свирепствовать в Пскове, и вслед за тем у Ивана издох его любимый конь. Это так подействовало на царя, что он никого не казнил, а только пограбил горожан и церкви.
По возвращении в Москву, продолжился розыск по новгородскому делу. Некто Федор Ловчиков донес на царского любимца князя Афанасия Вяземского, что тот находился в тайной связи с архиепископом Пименом. Прежде Иван настолько доверял Вяземскому, что лишь из его рук соглашался принимать лекарство. Теперь Иван вызвал его к себе, говорил с ним очень ласково, а в это время царские люди перебили в доме Вяземского всех слуг. Вяземский вернулся домой, ничего не зная, но, увидев трупы своих служителей, понял, что опала его неминуема. Через несколько дней его схватили и подвергли мучительным пыткам, от которых он и умер. Сестру Вяземского, бывшую за казначеем Фуниковым, раздев донага на глазах у дочери, посадили верхом на веревку, протянутую между двумя стенами, и протащили несколько раз от одного конца до другого. После этого ее отправили в монастырь. но она не смогла перенести пытки и умерла. К следствию было привлечено множество людей, в том числе прежние любимцы царя. Схватили обоих Басмановых, отца и сына, думного дьяка Висковатого, казначея Фуникова, князя Серебряного, Плещеева, князя Ивана Воронцова и других, рангов помельче - всего около 300 человек, пытали их всех и приговорили к смерти. В день казни 25 июля Грозный простил 180 человек из них, остальных казнил мучительным образом. Гваньини говорит, что для каждого осужденного царь придумал свою особенную казнь. Например, Висковатого подвесили за, ноги и рассекли на части как мясную тушу, Фуникова обливали попеременно то кипящей, то ледяной водой, от чего кожа сошла о, него, как с угря. На другой день были утоплены жены казненных, многих из которых перед смертью изнасиловали. Про Басмановых говорили, что по царскому приказу Федор сам убил своего отца.
Тем временем успех, сопутствовавший Ивану во внешних предприятиях, стал постепенно изменять ему. Весна 1571 года прошла в тревогах - ждали прихода крымцев. Земские воеводы с 50 тысячами войска стояли на Оке. Сам царь с войском опричников выступил ц Серпухов. Но хан обошел все заставы и неожиданно явился за Окой со 120-тысячным войском. Иван бежал из Серпухова в Александровскую слободу, оттуда - в Ростов, бросив Москву на произвол судьбы. 24 мая татары подошли к столице и зажгли предместья. Сильный ветер быстро разнес огонь. В один день сгорел весь город за исключением Кремля. Количество погибших жителей невозможно определить, но оно доходило до нескольких сотен тысяч, так как в Москву сбежалось много народа из окрестностей. До 150 000 татары увели в полон.
Страшное бедствие не помешало царю исполнить его давнее желание - обзавестись третьей женой. Поиски невесты велись тем же способом, что и в первый раз. Из всех городов в слободу свезли невест, и знатных и незнатных, числом более двух тысяч: каждую представляли ему особенно. Сперва он выбрал 24, а потом 12, которых надлежало осмотреть доктору и бабкам. Грозный долго сравнивал их, наконец предпочел всем Марфу Васильевну Собакину, дочь новгородского купца, которого он немедленно пожаловал в бояре. Но царская невеста вдруг занемогла, начала худеть, сохнуть. Тут же было объявлено, что она испорчена злодеями, ненавистниками Иванова семейного благополучия. Подозрения пали прежде всего на родственников двух первых цариц. Схватили и посадили на кол брата второй царицы Михаила Темрюковича, одного из самых кровожадных опричников, Яковлева и Сабурова засекли плетьми до смерти. Некоторых подозрительных Иван истребил с помощью ядов, которые изготовлял для него Елисей Бомелий. Тогда был отравлен прежний любимец Грозного, Василий Грязной, князь Иван Гвоздев-Ростовский и некоторые другие. 28 октября 1571 года царь женился на Марфе, а 13 ноября она умерла. В начале 1572 года Иван собрал церковный собор и стал домогаться права жениться в четвертый раз, поскольку третья его жена преставилась еще до разрешения девства. Новгородский архиепископ Леонид, председательствовавший на соборе, нашел возможным уважить просьбу царя, хотя четвертый брак и был запрещен церковными уставами. В апреле Грозный женился на Анне Алексеевне Колтовской.
Летом крымский хан во второй раз явился в русских пределах, но был отбит с большим уроном князем Михаилом Воротынским на берегу Лопасни. Вообще южным пределам стали уделять больше внимания, образовали здесь сторожевую и станичную службу из детей боярских, казаков и стрельцов, заложили городки Венев, Епифань, Чернь, Данков, Ряжск, Волхов, Орел, которые должны были сдерживать движение татар.
Во время ханского похода Иван находился в Новгороде. Возвратившись, он, по свидетельству Флетчера, отменил само слово опричнина, которое с этого времени больше не употребляется. Земское стало называться государственным, опричники стали называться просто дворовыми, равно как и земли, области и города, приписанные ко двору. Исчезли ненавистные для всех символы опричнины и черные костюмы самих опричников. С этого года видно также некоторое ослабление террора, хотя до конца его было еще далеко.
В конце 1572 года Иван отправился в поход в Эстонию и осадил Виттенштейн. При штурме его погиб царский любимец Малюта Скуратов, единственный из прежних опричников, кто еще оставался в живых. Иван в отместку сжег на костре всех пленников-шведов и немцев, а Скуратова с большой пышностью погреб в Волоцком монастыре.
Семейная жизнь Грозного с новой женой не удалась. Уже в 1573 году он стал явно пренебрегать ею, а через три года отправил в монастырь. В ноябре царь приблизил к себе княжну Марью Долгорукую, но она оказалась не девушкой. На другой день царь велел посадить ее в колымагу, запрячь диких лошадей и пустить на пруд, в котором несчастная погибла. "Этот пруд, - замечает Горсей, - была настоящая геенна, юдоль смерти, подобная той, в которой приносились человеческие жертвы; много жертв было потоплено в этом пруде; рыбы в нем питались в изобилии человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола". В последующие годы у Ивана были еще две любовницы - Анна Васильчикова, в конце концов казненная, и Василиса Мелентьева, которую он из ревности заточил в монастырь.
Во внутреннем управлении явилось другое новшество. В 1574 году Иван наложил опалу на князя Милославского. Летопись сообщает, что в этом году "казнил царь на Москве, у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр, архимандрита чудовского, протопопа и всяких чинов людей много, а головы метал во двор Мстиславского. В том же году царь Иван Васильевич посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича (крещеного татарина, касимовского хана. - К. Р.) и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, садится от царского места вдалеке, вместе с боярами".
Некоторые историки пытаются найти в этой "выходке Грозного какой-то смысл. Например, говорят, что как раз в это время он активно предлагал свою кандидатуру в польские короли на место умершего Сигизмунда-Августа и для видимости отрекся от русского престола. Но очевидно, что это самоотречение никого не могло обмануть. Современники-иностранцы отнеслись к коронации Симеона как к очередной причуде Ивана или простому шутовству. Сам Грозный в течение двух лет старательно делал вид, что он обычное частное лицо, и писал Симеону челобитные с намеренным самоуничижением: "Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев со своими детишками челом бьет". В 1576 году представление закончилось: Иван вернулся на престол, а Симеона отправили княжить в Тверь.
Тем временем Ливонская война стала принимать для России все более грозный оборот. В 1572 году умер Сигизмунд-Август. С ним пресекся род Ягеллонов, и панам предстояло выбрать нового короля. Как уже говорилось, Грозный попытался прибрать польский престол к своим рукам. Литовцы, среди которых большая часть были православными, не прочь были принять короля из Москвы, но хотели не Ивана, а его сына Федора. Грозный долго колебался, и дело кончилось ничем. В 1574 году в Польше некоторое время правил Генрих Валуа. Но когда освободился французский престол, он сейчас же уехал в Париж. После этого в Кракове верх взяла антирусская партия, и королем в апреле 1576 года был избран князь Стефан Батория. Получив корону, он обещал, что отнимет у России все земли, захваченные в последней войне. Активные боевые действия возобновились. В январе 1577 года русские с уроном отступили от Ревеля. Летом сам царь выступил в поход из Новгорода, но вместо того, чтобы идти к Ревелю, как думали, направил путь в польскую Ливонию. Один за другим было взято несколько городов, причем в Вендене, оказавшем упорное сопротивление, русские ратные люди по приказу царя изнасиловали всех женщин и девиц. По возвращению в Александровскую слободу Грозный казнил некоторых воевод. Поводом к новой череде казней послужил донос на старого князя Михаила Воротынского, героя Казанского похода и победителя крымского хана. Его обвинили в чародействе и связи с колдунами. После жестоких пыток Воротынского отправили в ссылку на Белоозеро, но он умер в пути. Тогда же казнили князя Никиту Одоевского, князя Петра Куракина, боярина Ивана Бутурлина, нескольких окольничих и других. В числе погибших были дядя и брат одной из бывших цариц - Марфы Собакиной. Князя Бориса Тулупова посадили на кол, а перед глазами его истязали мать. Несколько позже замучили прежнего любимца Грозного, авантюриста Елисея Бомелия. После ухода царя шведы напали на Нарву, а поляки явились в южной Ливонии и брали здесь один город за другим. В 1578 году русские потерпели серьезное поражение под Венденом. В августе 1579 года сам Баторий явился с наемным войском под Полоцк и после короткой осады взял его. Тогда же шведы захватили Карелию и Ижорскую землю. В сентябре 1580 года Баторий взял Великие Луки. Захвачены были Велиж, Невель, Озерище, Заволосье, Торопец. Шведы отняли Везенберг.
В Москве не сразу узнали о поражении. Как раз в октябре здесь были сразу две свадьбы. Грозный женился в пятый раз на дочери Федора Нагого Марии, а сына своего. Федора женил на Ирине Годуновой. (Брат ее, Борис Годунов, пожалован был в бояре и с этого времени стал приближенным к царю человеком.) Когда пришли известия о тяжелых поражениях русской армии, Иван встревожился не на шутку и отправил в Польшу послов с мирными предложениями. Баторий не согласился на мир. В 1581 году он приступил к Пскову. Шведы в свою очередь взяли Нарву, Ям и Копорье. Ливонские города были отняты у русских почти все. Но на большее врагов не хватило. Многолетняя война, истощившая силы всех трех государств, должна была наконец закончиться. Начались мирные переговоры.
Терпя неудачу во внешних делах, Грозный в ноябре 1581 года испытал и сильное личное потрясение - смерть старшего сына Ивана. Виною всему была необузданная ярость царя. По свидетельству Антония Поссевина, Иван застал свою невестку Елену, лежащей на скамье в одной исподней одежде. В гневе он ударил ее по щеке, а потом начал колотить жезлом. Царевна, ожидавшая ребенка, сделалась больной от побоев, и на следующий день у нее случился выкидыш. Оскорбленный царевич пришел к отцу с укором. По характеру он во всем походил на родителя: был крут и неуступчив. Разговор, как видно, вылился в бурную безобразную ссору. "Ты, - говорил царевич, - уже отнял у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью и уже умертвил в утробе ее моего сына". Грозный бросился на сына со своим жезлом. Борис Годунов пытался удержать его, но сам был побит. В ослеплении гнева Иван ударил царевича жезлом в голову, тот упал без чувств, обливаясь кровью. В ту же секунду царь опомнился, стал рвать на себе волосы и звать на помощь. Призвали медиков, но все было напрасно - царевич умер на пятый день и был погребен 19 ноября в Архангельском соборе. Царь в унынии говорил, что не хочет более царствовать, а пойдет в монастырь. Он собрал бояр, объявил им, что второй его сын, Федор, не способен к правлению, предоставил боярам выбрать из своей среды царя. Возможно, что на этот раз он был искренен, но бояре боялись: не испытывает ли их царь и не убьет ли он после и того, кого они выберут, и тех, кто будет выбирать нового государя. Бояре умоляли Ивана не идти в монастырь, по крайней мере, до окончания войны. С тех пор много дней царь ужасно мучился, не спал ночи, метался, как в горячке. Наконец, мало-помалу он стал успокаиваться, начал посылать богатую милостыню по монастырям. Возможно, в это время в нем пробудилось и некоторое сожаление о содеянном. По крайней мере, он усиленно припоминает всех убитых и замученных им и вписывает их имена в синодник. Три месяца спустя после убийства, в начале 1582 года было заключено перемирие с Польшей. По его условию. Грозный отказался от Ливонии, вернул Полоцк и Велиж, а Баторий согласился уступить взятые им псковские пригороды и отступить от самого Пскова, который ему так и не удалось захватить. В мае 1583 года заключили перемирие со Швецией. Кроме Эстонии шведы удержали за собой русские города Ям и Копорье. Отчасти неудачи завоевательной политики на западе компенсировались успехами на востоке, на Урале и в Сибири, где в это время Ермак нанес тяжелое поражение Сибирскому ханству.
За год до смерти, несмотря на то, что Иван имел уже беременную жену, он стал свататься за родственницу Елизаветы Английской - графиню Марию Гастингс. Дворянину Писемскому, который вел в Лондоне переговоры о женитьбе, ведено было говорить, что хотя у царя и есть жена, но она не какая-нибудь царевна, а простая подданная и ради королевской племянницы ее можно прогнать. Но дело не вышло. Между тем в начале 1584 года у царя открылась болезнь - какое-то внутреннее гниение. Здоровье его быстро разрушалось. Еще не старый человек, он вскоре стал выглядеть дряхлым стариком. Ноги отказывались ему служить. Тело покрылось зловонными язвами. Его носили в креслах. 17 марта он уселся играть в шахматы со своим последним любимцем князем Богданом Бельским, но, не успев начать игры, упал и умер. Погребен в Москве, в Архангельском соборе.

Источник: Справочник. Все монархи мира. Россия. 1998

Найдено схем по теме — 1

Найдено научных статей по теме — 2

Читать PDF

Царь Иван Васильевич Грозный и Избранная рада: дискуссия о судьбах русской государственности

Сахаров Валентин Александрович
В статье обосновывается необходимость пересмотра традиционной точки зрения на конфликт между царем Иваном Грозным и деятелями Избранной рады, выясняются способы их воздействия на молодого царя с целью превращения его в инструмент
Читать PDF

Какую войну проиграл Иван Грозный? (была ли Ливонская война главной войной Ивана Васильевича?)

Пенской Виталий Викторович
Статья посвящена вопросам, связанным с внешней политикой Русского государства в эпоху Ивана Грозного и с тем местом, которое занимали в ней войны с Великим княжеством Литовским, Ливонской конфедерацией, Швецией и татарскими госуда